Борис Колоницкий – Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года (страница 80)
Еще более показательно, что после Февраля менялся и текст старых революционных песен — их стали исполнять по-иному, в них также переживается «решительная битва». Исследователь песен эпохи революции справедливо отмечает: «В некоторых созданных ранее песнях время действия переводилось из настоящего в прошедшее. Так, если ранее пелось „Все, чем держатся их троны“, то после революции стали петь: „Все, чем держались троны“, „Все, чем держались тираны“»[1052]. При исполнении «Дубинушки» также время менялось, действие песни переносилось в прошлое: «Но настала пора и проснулся народ» (ранее, соответственно, пели «настанет» и «проснется»)[1053]. В песне «Смело, товарищи, в ногу» вместо слов «Свергнем могучей рукою гнет вековой навсегда» пели, соответственно, «свергли»[1054]. Из будущего в настоящее и прошлое были «переведены» и сроки революционного похоронного марша: «… и пал произвол, и восстал весь народ!»[1055].
Такие изменения нельзя считать случайными, они свидетельствуют об особенностях массового политического сознания эпохи. Участники революции требовали «грозного суда» и приветствовали «новую жизнь». Для многих участников революции настоящее, время революции — это уникальное, особое, сакральное время, это конечный момент всего предшествующего развития, это начало новой истории. Важно отметить, что это было присуще людям разных политических взглядов. Подобное ощущение настоящего мы встречаем в различных источниках, в т. ч. в речах А.Ф. Керенского. «Мы живем в великое время, о котором историки будут писать многие книги, о котором будут слагаться легенды и песни, о котором наши будущие потомки будут с завистью говорить, что им не удалось жить в наше время», — говорил «народный министр» в мае 1917 г. в своей речи на крестьянском съезде[1056].
Но и для многих противников Керенского события революции — это время Великой и последней битвы. Они описывали это время словами революционных песен: «Настроение наше во флоте и в Гельсингфорсе очень хорошее, но заявляю вам, что если вы упустите из рук ту власть, которую мы завоевывали себе веками, то лучше гибните на баррикадах последнего решительного боя, а не являйтесь на флот», — сообщал представитель Центробалта в Петроград в начале ноября 1917 г., буквально цитируя «Интернационал».[1057] Ранее тот же образ использовал и Центральный комитет Черноморского флота в своем обращении к морякам-балтийцам: «Мы идем вместе с вами на баррикады последнего боя»[1058]. К текстам революционных гимнов обращался и манифест Московской федерации анархистских групп, выпущенный в начале ноября: «Товарищи рабочие, крестьяне и солдаты, наступил великий священный момент, о котором мечтают все народы мира и о котором поется в песнях. Настает „последний решительный бой“ за мир, за землю, за хлеб, за волю»[1059]. Показательно, что в этом тексте песни прямо упоминаются. Можно предположить, что милитаристская пропаганда эпохи Первой мировой войны, также призывавшая к «последней войне», к «войне за прекращение войн», усилила восприятие эсхатологических революционных символов.
В ходе революции революционные символы получают необычайно широкое распространение. Их тиражировали и все социалистические партии, и коммерческие структуры, ориентировавшиеся на специфический спрос революционного времени. Соответственно, и потребитель, выбирая определенные виды товаров, косвенно способствовал распространению революционных символов. В то же время революционные символы могли стать инструментом самоорганизации стихийных массовых движений различного толка.
Завоевание страны революционными символами шло неравномерно. Становясь общепризнанными, порой официальными символами в одних регионах, они некоторое время упорно отрицались в других. Это не могло не создавать известного политического напряжения, провоцировало борьбу за власть, в которой участвовали как члены местных партийных организаций, так и многочисленные беспартийные активисты, быстро политизирующиеся в условиях революции. Распространение революционных символов порой служило знаком влияния различных политических сил. Например, символы играли немалую роль в конфликтах военного командования и войсковых комитетов. Соответственно, усиление влияния войсковых комитетов проявлялось в распространении и легитимации революционной символики. Но иногда именно борьба вокруг символов служила катализатором, исходной точкой таких конфликтов, победителями из которых в конце концов выходили войсковые комитеты.
В 1917 г. вся система революционных символов была общей для основных российских социалистических политических партий вне зависимости от их положения в современной политической жизни и отношения к важнейшим политическим вопросам. Конкуренты, а порой и враги, использовали одни и те же символы для политической идентификации и мобилизации, стремились их распространять, способствовали их сакрализации.
Усиливающаяся монополия революционных политических символов становилась важнейшим фактором политической борьбы. Шел процесс фактического утверждения этих символов в качестве символов нового строя. Большевики, захватывая власть, поддержали этот процесс, придали ему новый импульс и осуществили его юридическое оформление.
Соответственно, политическая борьба проявлялась не только как борьба между символами «старого режима» и символами «новой жизни», но и как борьба за революционные символы между политическими силами разного толка, которая шла сразу в нескольких направлениях. Во-первых, политические партии стремились представить лишь себя истинными носителями данных символов. Во-вторых, различные политические силы выстраивали различную иерархию одних и тех же символов. Можно проследить, что большевики, широко использовавшие первоначально «Рабочую марсельезу», главный символ Февраля, выдвигают постепенно на первый план «Интернационал». Для других же социалистов «Интернационал» был важным, но все же второстепенным символом. Наконец, в-третьих, ведется борьба за «правильный перевод» символов. Различные силы выдвигают на первый план какое-то определенное значение данного символа.
Сам характер символов революционного подполья наложил серьезный отпечаток на весь ход политической борьбы. Видение мира, предлагавшееся этими символами, само по себе ориентировало на «углубление революции». Сторонники классового мира, общенационального единства и продолжения войны не могли на них опираться полностью и безоговорочно.
Большевики же стремились представить себя достойными и единственными хранителями системы революционных символов. И постепенно им удается добиться в этом направлении важных успехов: если первоначально некоторые их противники пытались использовать красный флаг и песни революции как свои символы, то со временем, большевики предстают защитниками святых символов революции от сторонников реставрации символов «старого мира». Ленин и его сторонники смогли завладеть символическим арсеналом Февраля, они сумели его использовать и развить. И это было их важнейшей политической победой.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
А.Ф. Керенский, крайне не любивший публично признавать свои собственные ошибки, в конце своей жизни все же отмечал, что Временному правительству следовало бы создать новую государственную символику: «Ну, разве что гимн следовало бы принять другой, ведь мы пели „Марсельезу“. Может быть, флаг нужен был новый, не знаю». А в середине 60-х годов значок в форме трехцветного российского флага был приколот к лацкану пиджака бывшего главы Временного правительства[1060]. Стремление переписать собственную историю, собственную биографию, присущее многим бывшим политикам, было весьма характерно и для Керенского. Это проявлялось в его мемуарах, в которых он стремился предстать гораздо более умеренным, современным и «западным» политиком, чем он был в 1917 г. на самом деле. Но это же проявлялось и в его символических поступках: человек, много сделавший для утверждения красного флага, «Рабочей марсельезы» и других революционных символов, включая «Интернационал», в старости использовал символ «старого режима», совершенно неприемлемый для Керенского-политика эпохи революции. Это само по себе является признанием той роли, которую играли политические символы в ходе Российской революции 1917 г.
В начале XX в. в России сложилась своеобразная политическая контрсистема — революционное подполье. В разные периоды, в различных странах существовали и более развитые структуры подполья, однако, в отличие от русского образца, их действия были направлены, как правило, против чужеземного господства. В России же подполье часто было направлено против «своей» империи. Несмотря на полицейские репрессии и разоблачения, несмотря на внедрение в ряды подпольщиков информаторов и провокаторов, структуры революционного подполья воссоздавались вновь и вновь. Возрождение организаций революционного подполья облегчалось наличием специфической политической культуры, которая была создана благодаря творческим усилиям нескольких поколений участников протестных акций и революционных интеллектуалов. Так, появились сотни стихотворных текстов, на основе которых были созданы десятки популярных революционных песен. При этом их авторы ориентировались на европейскую революционную и социалистическую традицию (особенно ощутимо здесь влияние французской и польской революционных традиций).