Борис Колоницкий – Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры российской революции 1917 года (страница 79)
Мрачное настоящее революционных песен («мрак», «сумрак ночи», «позора тьма», «черные дни») сравнивается также со старостью («дряхлый мир»), с «ужаснейшим сном» и даже с «постылой могилой». «Царские чертоги» и «золотые короны» — другие символы настоящего — своим зловещим блеском лишь оттеняют этот невыносимый мрак.
Гнету и насилию, нищете и мраку настоящего противостоит будущее, «вольное царство святого труда» («Рабочая марсельеза») — «Новый мир», «Новая жизнь грядущего»:
Будущее — это «лучший мир», «царство свободы» и «братской любви». Это время окончательной победы добра и правды, «Рабочая марсельеза» утверждала и обещала: «Сгинет зло, сгинет ложь навсегда». Грядущее — это своеобразный конец истории, означающий наступление «свободы вечной» («Пролетарская марсельеза»). Символы будущего светлы и ярки — это «заря» и «солнце», «свет» и «день».
Прорыв из мрачного настоящего в светлое будущее может и должен быть осуществлен в результате грандиозной окончательной битвы — «последней борьбы» («Рабочая марсельеза»). Неминуем «смертный», «роковой», «последний и решительный бой». Великая последняя битва нередко сравнивается с «неумолимым грозным судом» («Красное знамя»). Это «час искупления», «мгновение мести и суда», время «мести народной». Именно на подготовку такой битвы ориентировала свою аудиторию пропаганда всех социалистических партий, распространявших свои политические символы. Брошюра, изданная в 1917 г. военной организацией партии социалистов-революционеров, гласила: «Схватка между истиной и светом — с одной стороны, и мраком и произволом — с другой, была неизбежна»[1040]. Великая грядущая битва за будущее освящается и романтизируется.
В результате последней битвы будет окончательно подавлен могущественный Враг (образ Врага присутствует во всех революционных песнях). Враг — это представитель сил тьмы — «слуги тьмы» («Красное знамя»), «темные силы» («Варшавянка»). В революционной социалистической символике присутствуют в скрытой форме религиозные образы, это было особенно важно в условиях Российской революции 1917 г., когда политическое сознание и сознание религиозное переплетались.
К числу врагов относятся в первую очередь «начальство» и «власти». Так, «Рабочая марсельеза» в качестве главного врага называет «царя-вампира». Другие революционные песни также призывают к беспощадной борьбе с «властелинами», «тиранами», «самодержавием», «злым вампиром», «царями-плутократами», «самодержцем-царем», «мертвящим царизмом», «царем-батюшкой», «начальством», «слепыми вождями», «ничтожным тираном».
Среди врагов упоминаются и агенты власти — полиция, жандармы, земские начальники, «бюрократы», «судьи-палачи». В отдельных песнях среди врагов, преграждающих путь в светлое будущее, упоминаются и священники, «попы». Однако очень часто к Врагам относят и представителей социальных верхов. Так, «Рабочая марсельеза» упоминает «богачей», «кулаков», «богатых». В других песнях враги — «господа», «фабриканты-купцы», «хозяин таровой». В некоторых же песнях в роли врага выступает «буржуазия», «власть капитала», «буржуй» («Пролетарская марсельеза», «Красное знамя — песнь народовольцев»). Составители песенника, специально изданного Московским советом рабочих депутатов к 1 мая для солдат, имели все основания утверждать: «Победно звучат пролетарские песни в день 1-го мая, наводя страх на весь буржуазный мир»[1041].
Этический и эстетический образ врага ужасен, он отвратителен внешне и абсолютно аморален. В мире символов революционного подполья место «врагам народа» отведено в ужасном бестиарии, заполненном кровожадными и опасными хищниками. «Рабочая марсельеза» призывает к борьбе со «злодеями», «собаками», «жадной сворой», с жиреющими «обжорами», продающими совесть и честь. Другие песни также призывают к последней и решительной битве с «паразитами трудящихся масс», со «сворой псов и палачей», с «супостатами», «наглецами», «пауками», «кровопийцами», «мошенниками», с «сытой сволочью»:
Так призывала «Рабочая марсельеза», наиболее популярная песня Февраля, ставшая, фактически, государственным гимном революционной России.
Результатом великой борьбы должна стать не просто победа над Врагом, но и его тотальное уничтожение — без этого невозможно наступление «новой жизни» — «светлого будущего»:
Французский дипломат Л. де Робьен, наблюдавший за исполнением революционных песен на улицах Петрограда, иронизировал по поводу их кровожадности: «Тенора требовали голов аристократов, сопрано — голову царя, басы вообще же не желали никого щадить»[1042].
Показательны и красноречивые заглавия некоторых сборников песен: «Песни народного гнева», «Песни террора», «Песни ненависти, борьбы и мести», «Красное знамя: Песни революции — песни ненависти». Последний песенник был издан в Тифлисе, на его обложке напечатаны портреты Г.Е. Львова и А.Ф. Керенского. Можно поэтому предположить, что составители придерживались довольно умеренных, возможно, либеральных взглядов. Но при этом они не только издавали революционные песни, но и считали нужным усилить их эффект, дав брошюре столь свирепое название. Неудивительно, что в 1919 г. здание одесской Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией было украшено живописным плакатом, цитирующим «Варшавянку»:
И.А. Бунин под впечатлением увиденного им чекистского лозунга перечитал один из песенников 1917 г. С горечью и злостью он писал, что несколько поколений русской молодежи разжигали в себе ненависть «к помещику, к фабриканту, к обывателю, ко всем этим „кровопийцам“»[1043]. Однако в 1917 г. подобные песенники издавали не только представители «революционной молодежи», но и патриотически настроенные социалисты-государственники, и коммерческие издательства: ненависть к «кровопийцам» хорошо продавалась в то время.
Авторы и, соответственно, исполнители песен революционного подполья отождествляли себя с братством борцов, готовых к последней битве. Показательны и названия некоторых сборников — «Песни борцов за свободу» и др. «Последняя битва» освящается, культ жертвенности борцов-революционеров — романтизируется. Песни утверждали пафос активизма, энергичного, насильственного и революционного преобразования общества.
Образы революционных песен были особенно созвучны наиболее радикальным политическим призывам 1917 г. Газета латышских социал-демократов так описывала демонстрацию 18 июня в Риге: «В песне, музыке, речах — всюду звучал призыв, вызывающий восторг, несущий отчаяние старому миру: „Приближается, приближается час расплаты!“…»[1044].
Авторитетный исследователь справедливо указывает, что русская революция первоначально не дала новых песен, сопоставимых по своему значению и распространенности со старыми революционными гимнами[1045]. Однако попытки создания новых песенных текстов заслуживают внимания исследователей — эти стихи могут стать ценнейшими источниками для реконструкции политического сознания эпохи революции.
Выше уже отмечалось, что многие авторы явно ориентировались на старые песни — в 1917 г. появлялись всевозможные варианты «Марсельезы», «Варшавянки», «Дубинушки», к уже существующим популярным песням добавлялись новые куплеты. Но и в текстах, претендующих на оригинальность, мы встречаем те же образы. Настоящему, «скучному сону земли» в них противостоит «царство правды», «царство свободы светлой»; «руинам», «тлению» и «тьме» — «ликующий свет будущего»; «миру оков» — «царство братства». Прорыв в «новую жизнь» все так же предполагается осуществить в результате грандиозной битвы и полного подавления врага. Постоянно упоминаются и враги — «палачи и грабители», «свора жестоких зверей», «позорная рать палачей», «темная рать», «народные палачи», «старые недруги», «исчадия удавов и ужей», «тираны», «безумные слепцы», «народные воры»[1046].
Не должно быть никакой пощады врагу: «Пусть не гаснет народное пламя, пожирая остатки врагов!» — гласила «Народная марсельеза», написанная 23 марта 1917 г. прапорщиком-сапером В. Зубакиным «по желанию дружного гарнизона города Невеля»[1047].
Однако в новых текстах ощущается и непосредственное влияние иных традиций. Так, революция воспринимается подчас как осуществление божественной воли: «Ныне свершилася воля господня»[1048]. Иногда ощутимо и влияние милитаристской пропаганды эпохи Мировой войны. Это и неудивительно — некоторые авторы революционных стихов 1917 г. ранее писали патриотические и воинственные тексты[1049].
Но все же главное отличие новых текстов от старых революционных песен заключено в своеобразной временной замене. Мрачное «настоящее» старых революционных песен описывается в 1917 г. уже как «прошлое». И если ранее песни призывали к грядущей битве, то в новых песнях переживаемая революция воспринимается как время решающей, последней битвы с врагом и как начало «новой жизни». Показательно также, что в 1917 г. в различных городах России издавалось не менее 12 периодических изданий с заголовком «Новая жизнь», знаменитая петроградская газета интернационалистов была лишь самой известной. Так, составители одного из песенников писали: «Позади ночь, впереди: солнце, свет, свободный труд и победа!»[1050]. Для поэтов, создававших новые стихотворные тексты после Февраля, «светило любви» уже восходит, «заря золотая» уже засияла, счастье уже идет к угнетенным[1051].