Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 63)

Еще в середине XX века социологи, изучавшие классовые конфликты на локальном уровне, пришли к выводу, что способность бизнес-элиты навязывать свою волю обществу определяется не только и не столько ее собственной силой, сколько является «следствием апатии со стороны рабочих»[426]. Иными словами, политическая, культурная и эмоциональная демобилизация масс является важным фактором классового господства, но в периоды кризисов такое положение вещей, с одной стороны, может резко измениться, а с другой стороны, сами правящие классы обнаруживают, что пассивность низов становится препятствием для решения назревших задач, требующих массового участия. Результатом этого становятся отчаянные попытки элиты «разбудить» массы с помощью патриотической пропаганды, социальных кампаний и принудительных мобилизаций, однако конечные результаты часто оказываются совсем не теми, на которые рассчитывали (что точно подметил Ленин в своем анализе революционной ситуации).

В такие моменты противоречие между риторикой власти и жизненной практикой масс становится абсолютным, а правящий класс или сословие уже оказывается неспособным даже на эффективное лицемерие, демонстрируя всему обществу свое истинное лицо. На место идеологического компромисса приходит откровенная реакция, а потребность в сопротивлении охватывает широкие слои, ранее остававшиеся «вне политики». Хуже того, прежние идеологические формулы, насаждавшиеся властью в массовом сознании, начинают теперь работать против господствующей группы, вынужденной отказаться от них или неспособной подтвердить свою приверженность им своими делами. В данном случае совершенно не важно, насколько прогрессивными или реакционными были эти идеи. Принципиально важно то, что они объективно становятся подрывными.

К несчастью, неспособность правящих классов поддерживать доверие масс к своей идеологии, отнюдь не означает торжества прогрессивного мировоззрения. В известном смысле дело обстоит даже наоборот. В первую очередь умами людей начинают овладевать наиболее поверхностные и мутные идеи, уже ранее циркулировавшие в обществе и не встречавшие систематического противодействия, поскольку на тот момент они не считались — с точки зрения элиты — опасными. «Можно с уверенностью сказать, — писал Антонио Грамши, — что экономические кризисы сами по себе непосредственно не порождают основных исторических событий; они могут лишь создать более благоприятную почву для распространения определенного метода мышления, постановки и разрешения вопросов, которые охватывают весь последующий процесс развития государственной жизни»[427].

Кризис гегемонии правящего класса создает потребность в новом общественном блоке, который неминуемо включает в себя многих из тех, кого ранее существующий порядок устраивал. Они приходят в новое движение отчасти ведомые логикой идей, отчасти по мере осознания собственного интереса, отчасти просто под воздействием растущего эмоционального возмущения происходящим. Но для того, чтобы этот протест превратился в конструктивную преобразующую силу, над ним еще нужно работать идеологически и политически.

К несчастью, массовое сознание отнюдь не является «чистым листом». И хуже того, уже не работающая идеология правящего класса продолжает засорять сознание людей даже после того, как непосредственно эти идеи перестают работать и даже отторгаются. Вместо более или менее целостной картины мира, пусть и реакционной по своей сути, возникает свалка идеологического мусора. Этот мусор накапливался в течение десятилетий, причем далеко не всегда целенаправленно.

Адаптируясь к господству неолиберализма, левые внесли свой вклад в усугубление разрухи в головах (пользуясь знаменитым образом Михаила Булгакова). В течение многих лет для левого дискурса была типична склонность к переименовыванию явлений и людей: вместо анализа и попыток изменения общественных отношений замена и подмена понятий как форма управления массовым сознанием и одновременно адаптации его к политике принудительной фрагментации. Дискуссия сводится к продвижению различных субъективных оценок, выступающих в качестве мнений, но совершенно не связанных с выявлением объективной истины. В свое время Николай Бухарин видел один из признаков деградации буржуазной политэкономии в попытках Ойгена Бем-Беверка и других авторов «австрийской школы» заменить объективистскую логику закона стоимости, используемого Адамом Смитом, Давидом Рикардо и Карлом Марксом, на субъективистскую логику «предельной полезности»[428]. Парадоксальным образом радикальная (на первый взгляд) критика неолиберализма исходит из таких же субъективистских посылок. Разумеется, далеко не всегда обращение к субъективному фактору означает неспособность или нежелание адекватно анализировать общество, но если речь идет о стремлении заменить им изучение объективного хода событий, то дело обстоит именно так, как говорил Бухарин.

Экономически содержательное понятие эксплуатации или политически конкретное понятие дискриминации заменяются бесконечно расширительно трактуемым понятием угнетения (opression). Точно так же расширительно и безгранично трактуется и понятие насилия, которое может теперь быть «не физическим», «моральным», «словесным» и даже «эмоциональным». Ряды обиженных и защищаемых растут ежечасно, так что всякий, независимо от своего положения в обществе и отношения к существующему социально-экономическому порядку, своей практической деятельности или своего места в этом порядке, может причислить себя к разряду жертв или хотя бы объявить себя их защитником. И чем более широко применяется каждый из подобных терминов, тем больше он дает возможностей для манипуляций, тем более он работает против тех, кто действительно подвергается насилию, эксплуатации и принуждению в узком (и конкретном) смысле слова.

Многочисленные новые права, специально относящиеся к изолированным общественным секторам или темам, это, по сути, отражение рыночного потребительского изобилия в политической сфере или, пользуясь словами Бодрийяра, «демократическая афиша общества потребления»[429]. Фактически такая политика не просто продолжает и отражает логику рынка, но и усугубляет ее, превращая то, что должно быть самоочевидным признанием фактически существующих различий, в поле борьбы за взаимно признаваемые привилегии, не столько классовые, сколько кастовые. Даже заявляя некоторые требования как формально универсальные, их сторонники, сами того не замечая, признают наличие принципиального неравенства, предъявляемого как «различия».

И хотя, вне всякого сомнения, множество людей в разных формах и по разным причинам действительно оказываются обижены, угнетены или становятся жертвами тех или иных притеснений, политики, пытающиеся строить на этом свой проект, либо остаются обычными морализаторами, либо пытаются сознательно увести нас от основных проблем и противоречий нашего времени, а левые группы, превратившие подобные словесные упражнения в основу своей идеологической практики, превращаются в безопасные для системы субкультурные тусовки, порой даже менее привлекательные для большинства «обычных» людей, чем различные сообщества толкинистов или потребителей органической пищи.

Еще в 1980-е годы Ральф Милибэнд отмечал, что, хотя социалистическая идеология по большей части представляет трудящихся как однородную массу, на самом деле «рабочий класс это неоднородный блок с единым ясным интересом и единым голосом». По его мнению, задачу политической интеграции трудящихся масс должно брать на себя социалистическое государство, выступающее своего рода «медиатором» между различными группами и одновременно «защищающее личные, гражданские и политические свободы, без которых не может быть социалистического гражданства»[430]. Тезис о том, насколько подобную задачу должна решать именно государственная власть, имеющая определенную автономию по отношению к самим трудящимся массам (о чем в несколько иной форме писал и Дьердь Лукач), неминуемо вызывает вопрос: не скрывается ли за ним оправдание манипулятивно-бюрократического управления, пусть и в демократической форме? Но в чем Милибэнд был очевидно прав, так это в том, что оформление и реализация демократической коллективной воли большинства — как при социалистическом, так и при буржуазном порядке — требует сознательной политической работы. А потому политическая миссия левых состоит не в том, чтобы следить за чистотой теории, а в том, чтобы, опираясь на эту теорию, работать над согласованием интересов.

Несомненно, с 1980-х годов, когда Милибэнд публиковал свои размышления, социальный состав трудящихся масс стал еще более неоднородным. Но именно поэтому надеяться на создание монолитной политической организации, объединенной общей и единой идеологией, нет никаких оснований. И даже во времена классического индустриального капитализма XIX–XX веков поддержание механического единства, подавляющего естественные различия, вызванные социальной неоднородностью общества, было возможно лишь ценой подавления свободы членов организации.

Политическое единство в условиях неоднородного общества неизбежно приобретает форму коалиции, даже если технически представителей разных социальных групп и течений удается удерживать в рамках одной партии. Однако чаще параллельно формируется сразу несколько организаций. Проблема здесь не в плюрализме как таковом, а в том, что, с одной стороны, каждая из возникающих групп стремится представить свои взгляды и принципы как единственно правильные, а с другой стороны, плюрализм отнюдь не отменяет того факта, что некоторые стратегические подходы действительно являются более перспективными с точки зрения общих интересов дела, чем другие. В конце концов, уважение к чужому мнению не отменяет объективной истинности или ошибочности суждений.