Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 62)

В конце 1980-х годов, когда перестройка уже предвещала закат советской системы, на страницах британского New Left Review состоялась примечательная дискуссия между бельгийским троцкистом, идеологом IV Интернационала Эрнестом Манделем и экономистом-советологом из университета Глазго Алеком Ноувом. Если первый, опираясь на классические тексты Энгельса, призывал к преодолению рыночных отношений с помощью демократического планирования[417], то второй, ссылаясь на практический опыт, настаивал на полезности рынка[418]. Парадоксальный характер дискуссии подчеркивался тем, что авторы говорили на совершенно разных теоретических языках, приводя аргументы, которые фактически не соприкасались друг с другом. Итогом этого спора стала публикация статьи англичанки Дайан Эльсон, поставившей вопрос принципиально иным образом. Если Ноув выступал за рынок, а Мандель против него, то Эльсон заговорила о механизмах социализации рынков, необходимо порождаемых задачами того же демократического планирования[419].

Проблема не в том, «хорош» или «плох» рынок сам по себе и даже не в том, каким образом он необходим социалистической экономике как механизм, способствующий рациональному использованию ресурсов и связывающий производителей с производителями, а в том, что развитие новейших технологий и формирование новых потребностей (как индивидуальных, так и коллективных), наряду с появлением новых проблем неминуемо заставляет нас выходить за границы рынка. Не отрицая его необходимости и не пытаясь его отменять или демонтировать, мы ставим перед собой задачи, решение которых требует совершенно иных подходов.

Рынок незаменим, если речь идет о производстве обуви или о повышении качества обслуживания в ресторанах, но куда меньше можно на него полагаться, организуя обеспечение целых регионов электроэнергией или финансирование фундаментальных научных исследований, практическая выгода от которых вряд ли станет доступна ранее, чем через 20–30 лет. Отсюда с неизбежностью вытекает вывод о том, что чем более масштабные и долгосрочные задачи ставит перед собой общество, тем меньшую роль для их решения будет играть рынок и тем больше потребность в планировании. В этом смысле действительно экономический прогресс человечества означает выход за пределы рынка. И в известном смысле даже за пределы экономики в том смысле, как мы ее сейчас понимаем.

Рассуждая о кризисе индустриальной цивилизации и растущем значении цифровых технологий, российский экономист Вячеслав Иноземцев указывает на «невозможность адекватного исчисления стоимости информационных продуктов, индивидуализированных благ, определения ценности самих производственных компаний и заключенного в них человеческого и социального капитала»[420]. Однако решение проблемы он видит всего лишь в появлении новых статистических показателей, более точно отражающих новую реальность. Между тем очевидно, что проблему меняющихся производительных сил невозможно решить, не затрагивая самих производственных и в более широком смысле общественных отношений, включая отношения власти и собственности. Новые технологии ставят под вопрос объективную необходимость в рыночном обмене, позволяя регулировать производственную деятельность через непосредственные согласования заинтересованных коллективов, сообществ и лиц. По той же причине исчезают или сужаются технологические основания для частной собственности, не являющейся уже необходимым элементом в процессе взаимодействия между участниками экономических процессов. В XXI веке стихийно формируется многоуровневая экономика, неминуемо требующая комплексных решений, комбинирующих различные подходы. Старое не исчезает полностью, оно лишь уступает главенствующее место новому. И это еще один повод для создания мощного общественного сектора, работающего на интеграцию различных технологических и социально-бытовых укладов, не только исторически сложившихся в обществе, но и продолжающих в нем развиваться и взаимодействовать.

С одной стороны, необходимость получения базовых ресурсов, необходимых для воспроизводства общества как такового, создает экономику потока (как, например, в производстве энергии, базового сырья и т. д., когда отдельно взятый покупатель не может свободно выбрать, какой именно баррель нефти больше соответствует его вкусам и пристрастиям), а с другой стороны, необходимость стратегических инвестиций требует не только затраты общественных средств, но и концентрации их в руках ответственных перед обществом органов.

В то время как политика неолиберализма была направлена на то, чтобы превратить в товар все, что в принципе может производиться или использоваться человеком, интересы общества требуют декоммодификации, иными словами — возвращения предметам, действиям и процессам их непосредственного первоначального смысла, когда доступ к ним не был ограничен платежеспособным спросом[421].

Замена рыночного обмена непосредственными отношениями между людьми и сообществами там, где такие отношения вызваны к жизни самим развитием технологий и общества, не отменяет необходимость в рыночных механизмах постольку, поскольку речь идет о традиционных формах производства и потребления. Но интеграция этих уровней экономической деятельности возможна лишь на основе демократического планирования. А следовательно, потребность в экономической демократии вытекает из самого процесса развития человечества.

ГЛАВА 3. ОТ КОАЛИЦИИ СОПРОТИВЛЕНИЯ К КОАЛИЦИИ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ

«Традиция сопротивления, — писал Кристиан Лаваль, — существует уже давно; она обновляется из поколения в поколение, и к ней принадлежат, нравится это нам или нет, как лучшие философы политического либерализма, так и самые горячие защитники Страны Советов»[422]. Говорить о сопротивлении могут радикальные художники и профсоюзные активисты, представители угнетенных меньшинств, философы и общественные деятели. В каждом случае в понятие сопротивления вкладывается собственное содержание, а главное — речь идет лишь об одном из аспектов системы, определенном решении или, наоборот, об экзистенциальном противостоянии господствующему порядку вещей.

К величайшему сожалению, система по большей части преодолевает сопротивление, но даже тогда, когда противодействие общественных сил срывает планы господствующего класса, фундаментальные отношения господства остаются неизменными. В начале XXI века протесты, организованные антиглобалистскими коалициями, сумели объединить различные инициативы и движения, но этот успех оказался недолговечным, а главное, не привел к социальным изменениям.

Многократное повторение одной и той же ситуации неминуемо заставляет поставить вопрос по-новому. Задача состоит в том, чтобы перейти от поддержания коалиции сопротивления к формированию коалиции преобразований.

Долгое господство неолиберализма и столь же долгое отступление левых сформировали своего рода культуру отчаяния, дополняемую утопическими иллюзиями относительно катастрофических событий, которые как-то сами собой изменят ситуацию и сделают неизбежным переход к новому обществу. Этот тип мысли очень точно описал Борис Капустин: «Те из отчаявшихся (вчерашних) левых, которые полагают, что в этой ситуации рассчитывать уже не на что и ожидать нечего, помимо полной катастрофы, которая когда-нибудь произойдет и таким образом изменит мир, слишком оптимистичны. В таком мире катастрофа может произойти, и финансовый коллапс 2008 года довольно близко подвел к ней и показал в общих чертах, какой она может быть, но и катастрофа ничего существенного не изменит, не приведет к „смене парадигм“, если сохранятся нынешние субъектности „раба“ и „господина“ и, соответственно, нынешняя остановка диалектики»[423].

Для того чтобы потенциал назревших перемен превратился в процесс общественных преобразований, необходимы практические действия, объединяющие и мобилизующие силы, объективно в этих переменах заинтересованные. Причем эта практическая работа, в свою очередь, неотделима, от точной постановки теоретических вопросов и готовности давать на них честный и трезвый ответ. Как говорил Вальтер Беньямин: «Быть диалектиком значит улавливать в паруса ветер истории. Паруса суть понятия. Однако недостаточно только иметь паруса. Решающим является искусство их правильно поставить»[424]. Такая задача не может быть решена ни бесконечным повторением самых верных и радикальных лозунгов, ни попытками механического подчинения массовых движений заранее сформированной идеологии или организации. И самое худшее, что могут делать левые, это отстраняться от повседневных забот большинства, от их стихийно формирующейся и далеко не всегда политически правильной повестки, мотивируя это «незрелостью масс».

Анализируя механизм идеологической гегемонии правящего класса, Славой Жижек отмечал, что господствующие идеи могут работать и получать поддержку в низах общества лишь в том случае, если так или иначе включают в себя «подлинное народное содержание» (authentic popular content)[425]. Иными словами, управляющий не может получать поддержку управляемых, если хотя бы отчасти не учитывает их интересы, мнения, потребности, желания и страхи. Революция происходит именно в тот момент, когда идеологическое саморазоблачение правящего класса вынужденно становится полным и очевидным, поскольку он уже не может — под воздействием социального и экономического кризиса — делать хоть что-то в интересах большинства.