Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 59)
Обобщение запросов и предложений, идущих «снизу», является не самой простой работой, а сами эти запросы далеко не всегда обеспечены необходимыми ресурсами. К тому же они порой противоречат друг другу. Но именно поэтому возникает необходимость формировать институты и процедуры, позволяющие эту низовую инициативу организовать, направить в конструктивное русло и сделать фундаментом новой демократии участия.
Подобные вопросы в принципе не могут быть решены заранее и тем более описаны на основе одних лишь теоретических построений. Это вопросы прежде всего практические, а задача теории в данном случае состоит в критическом обобщении практического опыта. К счастью, необходимый опыт уже отчасти накапливается, даже в рамках капиталистической системы. Одним из поучительных примеров такой практики являются партисипативные бюджеты, распространившиеся во многих городах к началу XXI века.
Партисипативный бюджет, внедренный Партией трудящихся в бразильском городе Порту-Алегре, а затем и во всем штате, может быть рассмотрен как один из механизмов демократического планирования. В России по сходным принципам формировался пятилетний план развития Иркутской области, осуществлявшийся в 2015–2019 годах, когда губернатором там был Сергей Левченко. Показательно, что составление плана начиналось со сбора заявок и предложений на муниципальном уровне. Администрация региона вела консультации с мэрами городов, депутатами и гражданами. Далеко не все предложения и пожелания оказывались исполнимыми. В итоге было «получено 1741 предложение от жителей 36 муниципальных образований Иркутской области (85,7 % всех муниципальных образований) по более чем 30 темам»[390]. В результате реализации «пятилетки Левченко» область резко улучшила свои экономические показатели, повысилась заработная плата, рост промышленного и сельскохозяйственного производства стал явно опережать общероссийские показатели. Впечатляющими оказались и финансовые результаты — область почти полностью освободилась от долгов. Зато политический результат этого успеха был предсказуемо парадоксален: федеральная власть добилась досрочной отставки «красного губернатора», который своими достижениями дискредитировал деятельность своих коллег и федерального правительства, неспособных показать сопоставимые результаты. Что в очередной раз подтверждает известную истину: без борьбы за власть невозможно достичь серьезных общественных преобразований даже на локальном уровне.
Поскольку выделение общественных средств в качестве инвестиций является важнейшим вопросом социалистического планирования, демократические органы встают перед вопросом о критериях и приоритетах выделения ресурсов, одним из которых, безусловно, остается рентабельность. Однако наряду с этим важную роль играют социальный эффект проектов, их экологические последствия и т. д. Инвестирование в экологические, социальные, научные или образовательные программы может стать важнейшим фактором экономического роста — куда более соответствующим интересам человечества, чем вложение денег в военное производство, которое при капитализме остается для государства самым простым способом создавать новые рабочие места.
Примером такого подхода, уже реализованного на практике, является работа корпорации Sitra в Финляндии. Созданный в рамках государственного сектора венчурный инвестиционный фонд в 1990-е годы и позднее не только существенно помог оживлению экономики, погруженной в глубокую депрессию, и способствовал технологической модернизации страны, но и позволял решать социальные задачи, преодолевая или смягчая гендерное неравенство или диспропорции между регионами. Фонд действует под контролем парламента, и решения принимаются наблюдательным советом, представляющим различные общественные интересы[391].
Превращение корпоративного планирования в социалистическое предполагает также информационную открытость всех предприятий общественного сектора по отношению друг к другу, своим сотрудникам и обществу. Открытый и свободный доступ к информации, программному обеспечению и технологиям — это не просто дань принципам демократии, такой принцип повышает совокупную эффективность социалистического сектора экономики. На этой основе выстраивается кооперация между коллективами и организациями, возникают разные (в том числе самоорганизованные)
В начале 2010-х годов, когда Великая рецессия наглядно подтвердила опасения, высказывавшиеся критиками неолиберальной экономики, эксперты, журналисты, а затем и политики заговорили о новых ориентирах развития. Причем дискуссию эту вели не только левые. Так появилась идея «Зеленого нового курса» (Green New Deal). Ее сторонники вдохновлялись опытом Нового курса президента Ф. Д. Рузвельта, реформы которого помогли Соединенным Штатам преодолеть последствия Великой депрессии. Организованные государством строительство дорог и общественные работы наряду с производством вооружения во время Второй мировой войны создали миллионы новых рабочих мест для американцев и заложили основы роста благосостояния, продолжавшегося три десятилетия.
В свою очередь, идея «Зеленого нового курса» предполагала использование тех же методов, но выдвигала несколько иные приоритеты развития, когда стимулом экономического роста становятся инвестиции в сохранение и восстановление природной среды, замена более грязных в экологическом смысле технологий и практик потребления более чистыми, развитие общественной транспортной инфраструктуры, снижающей потребность людей в личных автомобилях, развитие образования, науки, здравоохранения и социальных услуг. Именно государство, согласно концепции Green New Deal, должно выступить основным инвестором, своего рода локомотивом, вагон за вагоном вытаскивающим из кризиса частный сектор.
Идеология Green New Deal объединила умеренных левых, экологические движения и даже значительную часть бизнеса, увидевшего в ней перспективу экономического роста. Сенатор Берни Сандерс использовал эти лозунги в ходе своей президентской кампании в 2016 и 2020 годах, да и менее радикальная часть Демократической партии США готова была работать с подобными идеями. В других западных странах тема Green New Deal начала активно обсуждаться. Тем не менее практическое воплощение реформ откладывалось на неопределенный срок, а кризис неолиберального экономического порядка развивался куда быстрее, чем продвигалась вперед политическая дискуссия.
Российско-украинский конфликт заставил правительства Запада размещать на промышленных предприятиях многочисленные военные заказы, стихийно работая на возрождение более традиционной формы кейнсианства, когда рабочие места создаются ради производства вооружений. Правда, резкое сокращение поставок российского топлива в Западную Европу оживило дискуссию об альтернативных источниках энергии, но предсказуемо предпочтение отдавалось краткосрочным решениям.
Тем не менее вопрос о необходимости экологических приоритетов развития остается в порядке дня. Призыв высаживать леса, чтобы убрать избыток парниковых газов в атмосфере, или развивать общественный транспорт для того, чтобы избавить города от загазованности и дорожных пробок, вполне рациональны. Это позволяет создавать множество действительно полезных рабочих мест, стимулировать научные исследования и укреплять местные сообщества. Беда лишь в том, что политика, ориентированная исключительно на экологические приоритеты и игнорирующая другие противоречия современного капитализма, просто не будет работать.
Сам факт, что мы вынуждены снова говорить про «право на образование» или «право на здоровье», даже о «праве на чистый воздух» свидетельствует не об общественном прогрессе, а, напротив, о серьезной деградации общества, превратившего то, что ранее было общедоступным, в привилегию. В свое время Бодрийяр заметил, что разговор про «право на чистый воздух» на деле означает «утрату чистого воздуха как естественного блага, его переход к статусу товара и его неравное социальное перераспределение»[392]. Климатический кризис наряду с растущими социальными диспропорциями и дефицитом ресурсов (порожденным не столько их объективным исчерпанием, сколько специфическими методами их использования в условиях позднего капитализма) становится важнейшим стимулом к превращению планирования из внутрикорпоративной в общегосударственную и затем глобальную практику.
Левые партии всегда выступали (по крайней мере — в теории) за жесткие законы, блокирующие возможность разрушения городской среды под видом «развития». Однако эти законы, призванные лишь сдерживать хищнические действия капитала, выступали исключительно ограничивающим фактором, превращая многих радикальных левых в противников экономического роста как такового и даже в агрессивных технофобов. Такая позиция в любом случае является тупиковой, ибо сталкивается с объективными потребностями общества, требующими не ограничения хозяйственной деятельности людей, а перенаправления ее на решение задач, выходящих за границы интересов капитала. Стратегическая перспектива состоит не в том, чтобы блокировать экономический рост (хотя он и не является самоцелью), а в том, чтобы создавать позитивные стимулы, формировать новые условия для экономического прогресса. Развитие общественного сектора, поставленного под контроль местных сообществ, создает благоприятные условия для восстановления и защиты не только природной, но городской, культурной среды.