Борис Кагарлицкий – Долгое отступление (страница 43)
Масса работников самых разных, но плохо связанных между собой специальностей эксплуатируемая разными, порой весьма изощренными способами, больше напоминает народ эпохи раннего капитализма, чем индустриальный рабочий класс XX века. Именно поэтому массы возмущенных пролетариев легче собираются под популистскими лозунгами, нежели под знаменами традиционных левых партий. Но отсюда не следует, будто привычная повестка социализма и солидарности устарела. Напротив, она становится даже более актуальной, ибо ту работу по стихийной солидаризации рабочего класса, которую ранее капитал сам делал за социалистов, он теперь либо не делает совсем, либо делает крайне плохо. Отсюда напрашивается вывод, что данные задачи, хоть и поставлены хозяйственной практикой неолиберализма, решаться должны политическими методами. Если старое рабочее движение в большинстве стран Запада шло от профсоюзной самоорганизации к политическому самосознанию, то в XXI веке вопрос может и должен будет решаться в обратном порядке — от популистских общественных мобилизаций к социалистической и демократической политике, а через нее — к формированию классовой организации и восстановлению сетей солидарности.
На протяжении XX века устойчивым противовесом бюрократической деградации государства, авторитаризму и доминированию элитных или олигархических групп принято было считать гражданское общество. Объединяя и организуя различные группы интересов, включая и низовые, оно, по мнению Антонио Грамши, занимает своего рода промежуточное пространство между властью, остающейся в первую очередь аппаратом принуждения, и массой людей, способных через эти структуры не просто отстаивать свои права, но и влиять на принятие решений. Грамши отмечал, что к началу XX века гражданское общество «превратилось в очень сложную структуру, выдерживающую катастрофические „вторжения“ непосредственного экономического элемента (кризисов, депрессий и т. д.)»[297]. По сути, оно выполняет двоякую функцию, сдерживая протестный радикализм масс и одновременно создавая препятствия для произвола элит. Жестокий характер событий в России 1917–1920 годов Грамши склонен был объяснять слабостью гражданского общества, которое не могло смягчить форму классовой борьбы, что отчасти способствовало и победе революции. Напротив, на Западе, где демократические практики имеют немалую историю и укоренены в повседневной жизни, события будут развиваться по иному сценарию, напоминая позиционную войну, когда социалистам придется продвигаться постепенно, добиваясь собственной гегемонии. Ту же точку зрения много лет спустя отстаивал идеолог немецких «новых левых» Руди Дучке, призывая своих сторонников начать
Увы, развитие событий в начале XXI века оказалось разочаровывающим не только для поклонников либеральной демократии, но и для части левых, пытавшихся добросовестно следовать подобным стратегиям. Парламентские институты благополучно «переваривали» радикальных политиков, пытавшихся пробраться через их посредство к влиянию и власти. Достаточно вспомнить лидеров немецкой партии «Зеленых», начавших свою карьеру в качестве решительных борцов с буржуазными ценностями и порядками, а затем превратившихся в заурядных политических функционеров, решительно защищающих именно эту систему. И все же вырождение радикальных идеологов и политиков оказалось наименьшей проблемой на фоне набиравшего темпы вырождения самого гражданского общества.
Неолиберальные реформы, изменив экономику, не оставили в стороне и базовые структуры общества. Рыночные отношения как метастазы раковых клеток пронизывали гражданские объединения, заставляя их ориентироваться на краткосрочную эффективность и расположение спонсоров. Массовые коалиции и движения отступали под давлением все более профессиональных неправительственных организаций, занимавших на первых порах нишу «представительства» тех или иных интересов, а затем и узурпировавших эту роль, оттесняя самих граждан. Поддержание и воспроизводство таких профессиональных структур, технократов от гражданского общества в конечном счете становилось сутью их деятельности, а низовые интересы оказывались скорее помехой для их «нормального» функционирования.
Следующим закономерным этапом стала деполитизация населения. Связь граждан с политическими партиями, проходившими аналогичную эволюцию, постоянно слабела, а способность людей самостоятельно организовываться на местах, если и не была полностью утрачена, то существенно ослабела. Место организаторов, пропагандистов, агитаторов и даже идеологов заняли профессиональные политтехнологи, прекрасно умеющие работать с такими же профессиональными средствами массовой информации, но мало заинтересованные в содержательной дискуссии. Хуже того, любая попытка навязать обществу дискуссию по существу какого-либо вопроса воспринималась системой уже как помеха нормальному функционированию отлаженного механизма культурных коммуникаций, работавшему по принципу коммерческой выгоды, минимизации издержек и рисков (к числу которых относилась любая содержательная непредсказуемость, любой дискурс, воспринимающийся сообществом как подрывающий его устойчивость).
В какой степени этот процесс был плодом сознательной стратегии элит, а в какой — результатом стихийного процесса, определить уже невозможно, поскольку несомненно имело место и то, и другое. Так или иначе, к 20-м годам XXI столетия процесс приобрел вполне завершенный и до известной степени необратимый характер. Формальное сохранение институтов либеральной демократии не обеспечивало их привычного функционирования, а общество, лишенное политического и гражданского представительства, осталось предоставлено само себе, избегая больших вопросов и находя убежище в частной жизни, которая, в свою очередь, становилась все менее свободной от экономических сил рынка.
Однако парадоксальным образом, деполитизация общества далеко не всегда оказывается благом с точки зрения интересов правящего класса. Она не отменяет и не смягчает противоречий системы, а лишь блокирует возможность их адекватного осмысления массами. Социальные конфликты все равно прорываются наружу — но в форме идеологически неоформленного и неструктурированного бунта, разрушительная сила которого растет пропорционально отсутствию или слабости позитивных альтернатив. В свою очередь, такая
В низах общества складывается совершенно обоснованное и ежедневно подтверждаемое ощущение, что элиты, правящие круги, политическое начальство оторвались от народа и не просто безразличны к нему, но уже и враждебны ему. В большинстве случаев интеллектуалы и оппозиционные политики уже не воспринимаются как нечто противостоящее этому порядку.
В России воплощением отчужденности элит от общества стал образ президента Путина, прикрывающегося снайперами на крышах и прячущегося за забором от собственных граждан на Пискаревском мемориальном кладбище в годовщину снятия блокады с Ленинграда. Но и на Западе, несмотря на соблюдение демократических формальностей, разрыв, пусть и не выраженный столь гротескно, ощущался не менее остро. В обществе сложилось твердое и обоснованное представление, что вся политическая элита, независимо от идеологических оттенков (интересных по большей части лишь профессионалам), представляет собой единый закрытый клуб, куда нет доступа посторонним.
К концу 2010-х годов разрыв уже не просто становился очевидным, но и проявлял себя в массовых бунтах и восстаниях, потрясавших самые разные страны. Внезапное голосование британских низов за выход страны из Европейского Союза, протест «желтых жилетов» во Франции, погромы и уличные столкновения в американских городах — все это были признаки надвигающейся беды. Ситуация усугубилась пандемией ковида, необратимо подорвавшей привычный образ жизни. Массовые и по сути революционные восстания, охватившие в январе 2022 года столь разные страны, как Казахстан, Канада и Иран, оказались выразительными симптомами системного кризиса и одновременно — наглядным проявлением катастрофической идейной слабости не только левых, но и общества в целом.
В конце января 2022 года жители Канады могли в самых разных частях страны видеть одно и то же захватывающее зрелище. Тысячи грузовиков, украшенных национальными флагами, лозунгами, а иногда и флагами отдельных штатов, двигались по дорогам в сторону столицы — Оттавы. Это был протест против принудительной вакцинации, получивший название Freedom Convoy 2022 (Конвой свободы).
Поводом для выступления послужили новые обязательные нормы, принятые властями Канады и США в начале года. Дело в том, что опасаясь новой волны коронавирусной эпидемии, правительства Канады и США приняли комплекс мер, которые должны были, по замыслу чиновников, предотвратить рост числа заболевших. Эти меры включали в себя принудительную вакцинацию, предъявление тестов и карантин. В Канаде новые правила вступили в силу с 15 января, а в США 22 января.