Борис Гройс – Александр Кожев: интеллектуальная биография (страница 3)

Но что насчет рабов? В результате борьбы за признание рабы тоже обнаруживают свою человечность. Ведь они тоже теряют свое место в природе, поскольку теперь не могут удовлетворять свои естественные потребности и желания. Вместо этого им приходится удовлетворять желания господ. Другими словами, рабы оказываются перенесенными в то же небытие, что и господа, пусть даже это небытие принимает другую форму. Но, в отличие от хозяев, рабы не остаются в небытии, которому были преданы. Не имея места в природе, они созидают искусственную реальность своим трудом. В этом отношении рабы обнаруживают и проявляют свою человечность в большей степени, чем господа. Кожев пишет:

Следовательно, благодаря труду и только благодаря труду человек становится человеком объективно, на самом деле. Только после того как он произвел искусственный предмет, человек сам реально и объективно становится чем-то большим, чем природное сущее, не таким, как природное сущее. <..> Следовательно, только благодаря труду человек является сверхприродным реальным сущим, осознающим собственную реальность; как трудящийся он есть «воплощенный» Дух, исторический «Мир», «объективированная» История.

Итак, не что иное, как труд «образует» / «forme-ou-éduque» / из животного человека. Человек «образованный», сбывшийся и удовлетворенный тем, что он сбылся, – это, стало быть, неизбежно не Господин, но Раб или, по меньшей мере, тот, кто побывал в Рабстве[5].

Труд и образование – специфические, секулярные формы аскезы. Посредством труда раб/рабочий подавляет собственную природу и тем самым формирует ее. Сокращение естественных, животных желаний позволяет людям предстать как сверхъестественные, духовные существа. В природном мире люди подчинены своим природным инстинктам, но рабочие становятся господами природы, в том числе собственной природы, в новом техническом мире, созданном их трудом.

Дух, о котором Кожев говорит в приведенной выше цитате, не следует путать с душой, идентичностью, Я, субъективностью и т. д. Дух не предшествует воплощению. Воплощение не является творческим актом, который делает видимым то, что ранее было каким-то образом скрыто внутри человеческого тела. Согласно Кожеву, движущими силами внутри человеческого тела остаются те же естественные потребности и желания, которые действуют в прочих животных телах. Собственно человеческое тело – это искусственное тело, созданное в результате внешнего давления (труда или образования), подавляющего естественные потребности и желания. Такое аскетическое тело воспринимается нами как одухотворенное тело или воплощенный дух.

Мы говорим о манифестациях духа, когда сталкиваемся с аскетическим телом и аскетическим образом жизни. Так, с помощью аскетических практик, христианские и буддийские монахи одухотворяют свои тела. Они подавляют свои животные желания трудом во имя служения божественному началу. Современный рабочий класс практикует светскую аскезу. Даже если эта аскеза есть результат внешнего социального и политического угнетения и эксплуатации, она превращает рабочий класс в одухотворенный, избранный класс. Рабочий класс создает искусственный мир по ту сторону природы – и в нем обретает свое место. Соответственно, рабочие способны создавать искусственные, неприродные жизнеформы.

Отношение к труду особенно резко отличает Кожева от многих континентальных философов XX века, разделявших его понимание труда как рабства. В отличие от него, они понимали освобождение человека как освобождение от труда. И они были убеждены, что индивидуальные и коллективные жизнеформы могут быть созданы только деятельностью, которая уже не является трудом, – даже если оставалось неясным, как эта деятельность должна выглядеть. Это справедливо и для других проектов освобождения, от Батая и Кайуа до Фуко, который помещает поиск адекватной жизнеформы в контекст истории сексуальности, а позднее – связывает с поиском оптимального способа стать членом политического класса. Джорджо Агамбен в книге «Открытое» пишет:

Традиционные исторические силы – поэзия, религия и философия – которые как с гегельянско-кожевской, так и с хайдеггеровской точки зрения определяли историко-политическую судьбу народов, с некоторого времени превратились в культурные зрелища и в опыт частной жизни, утратив всякую историческую действенность. В связи с этим затмением единственной сколько-нибудь серьезной задачей остается забота о биологической жизни и «интегральное управление» ею, т. е. самой животностью человека. Геном, глобальная экономика и гуманитарная идеология – три неразрывно взаимосвязанных грани этого процесса, в котором человечество вроде бы «берет на себя» собственную физиологию как последний и неполитический мандат на конец истории[6].

Этому тотальному биополитическому менеджменту Агамбен предпочитает désoeuvrement (освобождение от труда) и незнание. Характерно, что Агамбен связывает тело раба с телом животного. Таким образом, Агамбен игнорирует диалектику труда, лежащую в основе рассуждений Кожева, по мнению которого именно рабы производят собственные человеческие жизнеформы, тогда как господам никогда не приходится ставить под вопрос свои естественные, животные желания.

На самом деле уже Гегель видел невозможность возвращения к природе после первоначального разделения человечества на могущественных господ и трудящихся рабов и подчеркивал незыблемость созданного трудом искусственного мира. Определяя труд как негативность, примененную к миру вещей, Гегель говорит:

Негативное отношение к предмету становится формой его и чем-то постоянным, потому что именно для работающего предмет обладает самостоятельностью. Этот негативный средний термин или формирующее действование есть в то же время единичность или чистое для-себя-бытие сознания, которое теперь в труде, направленном вовне, вступает в стихию постоянства; работающее сознание приходит, следовательно, этим путем к созерцанию самостоятельного бытия как себя самого[7].

Труд – еще одна (наряду с борьбой за признание) форма, в которой небытие, воплощенное в человеке, действует в мире. Труд отрицает природу и всё естественное. Искусственность продуктов труда гарантирует рабочим автономию их жизнеформы и в конечном счете их свободу.

В современных обществах труд рассматривается как товар: рабочий продает свой труд, чтобы оплатить расходы на жизнь. Однако, по мнению Кожева, признания денежной стоимости их труда – как и любая другая форма признания, основанная на индивидуальном вкладе в экономику, будь то физический и интеллектуальный труд или капиталовложения, – недостаточно для подлинного признания рабочих людьми. Ведь если взять господина-аристократа за прототип признанного человека, как это делает Кожев, то можно увидеть, что аристократы наслаждаются потреблением материальных благ только благодаря своему положению, своей власти, не внося никакого вклада в экономику. Общество платит аристократам за то, что они были готовы и остаются готовыми рисковать своим существованием. Чтобы добиться истинного признания, рабы / рабочие также должны рискнуть своей жизнью – или, другими словами, разжечь революцию.

И они должны сделать это с целью довести до конца историю борьбы за признание. Кожев утверждает, что борьба за признание имеет смысл только в том случае, если она приведет к признанию всех – в государстве, которое он называет «всеобщим и однородным». Господа являются господами только потому, что готовы убивать и умирать в жестокой битве. Отсюда следует, что рабочие могут стать равными своим хозяевам, только если рискнут своей жизнью в революционной войне. Такая война ведет к гомогенизации государства: рабочие становятся солдатами революционной армии и тем самым разрушают монополию господ на насилие. С другой стороны, новые господа – пришедшие к власти лидеры успешной революции – не являются господами старого типа: они не наслаждаются жизнью в праздности и привилегиях, а продолжают работать, чтобы обеспечить стабильность и нормальное функционирование постреволюционного государства. Труд перестает быть товаром. Рабочие в качестве новых господ пользуются уважением как люди – независимо от выполняемого ими труда. Это, однако, не означает, что они каким-то образом освобождаются от труда. Напротив, они продолжают заниматься трудом отрицания и строить новый, искусственный мир. Рабочие становятся господами, не переставая быть рабочими, и история человечества, понятая как история борьбы за признание, подходит к концу.

В лекциях о Гегеле Кожев утверждает, что человечество по сути уже достигло этой конечной стадии развития: европейское и, в более широком смысле, западное человечество уже живет в условиях постистории. Мы знаем множество теорий революционного будущего. Оригинальность понятия революции, которое сформулировано в «Введении в чтение Гегеля», заключается в утверждении, что мы живем не до, а после великой революции и, стало быть, борьба за признание осталась в прошлом. А значит, в прошлом осталось и само человечество. Ведь если для того, чтобы стать человеком в истинном смысле этого слова, требуется рисковать жизнью в борьбе за признание, то конец этой борьбы означает также исчезновение всякого шанса для человека стать человеком. Конец истории – это исчезновение небытия и, следовательно, возвращение к природе. Не имеет значения, будет ли постчеловеческое население совокупностью животных или совокупностью мыслящих машин. В любом случае небытие исчезнет – постчеловеческие сущности не смогут выбрать смерть вместо жизни.