Борис Гречин – Голоса (страница 82)
ДУХ ИСТОРИИ. Слово Мистику.
МИСТИК (встаёт). Как мне близок Шульгин! Он ведь — и сам мистик, мой брат по духу. Он, который воспринимал вещи мистически, он, который общался с уже умершими и получал от них утешительные вести, конечно, мог познать больше обычных людей. Он, кто видел гнев красным и терпимость — изумрудной, он, кто считал, что Эйфелева башня звучит аккордом до-ми-соль-до, посылая ритм своих пропорций в окружающее пространство, конечно, достоин считаться младшим братом Скрябина и Флоренского, хоть, наверное, смутился бы таким сопоставлением. Но буду всё же справедлива: в толще людей, из которых я вышла и частью которых являюсь, нет никакого единодушного желания принять Белую Мысль. Значит, она, эта прекрасная идея, преждевременна. Не кладу ни белого, ни чёрного шара. (Садится.)
ДУХ ИСТОРИИ. Весы замерли в равновесии. Белая Идея не оправдана, но и не осуждена. Она не возвеличена, но и не проклята. Так ей и оставаться духом, который, подобно мне, носится над водами нашей истории! Так ей и быть тигром, что, словно я сам, светло горит в глубине полночной чащи — а разноликие мещане так и продолжат недоумевать этой стихотворной строчке, возражая, что тигр — это всего лишь животное, и гореть он никак не может. Василий Витальевич (обращаясь к Шульгину), спасибо вам! Вы не стали верховным правителем России, как мечтал французский консул, и министром пропаганды Временного правительства тоже пробыли ровно день, да и реформатор Церкви из вас не вышел, впрочем, вы и не покушались… Но вы создали и выпустили на волю одного яркого хищника мысли — вашу политическую философию. Это кое-что да значит! (Глубоко кланяется в сторону Шульгина.)
— Помню, — рассказывал Андрей Михайлович, — что сразу после финальных аплодисментов, которыми мы по традиции завершали объявление любого приговора, Ада спросила:
«Надеюсь, все понимают, что я сейчас вынужденно играла не совсем свою роль, что я — не такая? Я люблю иногда поддразнить старшее поколение всей этой терминологией, но я — неомарксист в классическом смысле. Не ортодоксальный марксист, конечно — примитивный материальный детерминизм Маркса мне кажется почти жалким, — но уж тем более не cultural marxist[104]. Американские wokies[105] не имеют права называться настоящими борцами за социальную справедливость! Это — просто жирные клоуны, карикатуры левой идеи, марионетки в руках транснациональных корпораций! Нужно объяснять, почему?»
«Нет, не нужно: каждый образованный человек должен понимать разницу между тем и этим, — безапелляционно сообщил Альфред. — Я не понимаю другого. Объясните мне: при чём здесь Тигр Светлогорящий?»
«Это — цитата из Уильяма Блейка», — подсказал ему Тэд.
«Ах, спасибо, Эдуард, без вас бы не догадался! — иронически отвесил ему Штейнбреннер. — Разумеется, любой культурный человек знает это «Tiger, Tiger, Feuerspracht // In den Dschungeln dunkler Nacht»…»[106]
«Как-как — немецкий перевод, что ли? — расхохотался Марк. — Ты даешь, Фредя! На твоём языке, уж не обижайся, даже Блейк звучит как выступление Геббельса. Ну-ну, не дуйся, говорят тебе!» — прибавил он миролюбиво.
«… Но зачем нужен Блейк в контексте разговора об идеологическом наследии Шульгина — уяснить не могу, — продолжал «Фредя», не удостоив нашего «Гучкова» никаким ответом или комментарием. — Разве то, что оба были мистиками, перед чем я пасую: это всё для меня — тёмный лес, так что я даже не в состоянии отличить, к примеру, теософского мистицизма от христианского. Но вы замечали, что люди слишком часто заводят разговор о мистицизме и прячутся в это негодное убежище, как только они исчерпали рациональные аргументы?»
«Нет, не только это сближение! Думаю, дело в том, что Дух Истории так же опасен и непредсказуем, как хищник в джунглях, — пояснил герой сегодняшнего дня. — Что касается разницы между теософским мистицизмом и христианским, то вчера мы на пару с отцом Нектарием составили любопытный диалог, который мог бы произойти между мной и Даниилом Леонидовичем во Владимирской тюрьме. И даже без всякого «бы»: он, или похожий, действительно мог произойти!»
«Если вы его уже написали, зачем читать его вслух? — прагматически заметил Иван. — Или вы хотите услышать, как он звучит, не слишком ли нелепо?»
«Нелепо… — пробормотала Марта. — Для таких как ты, конечно, нелепо…»
В это время в дверь позвонили. Мы все озадаченно переглянулись: неужели родители Гагариных? Их никто не ждал раньше завтрашнего дня.
Тэд поспешил в прихожую — и вернулся с Настей.
«У меня закончилась работа, — пояснила моя аспирантка. — Чтó, мне здесь не рады?»
Алёша открыл было рот, чтобы заверить её в обратном, но тут произошла небольшая примечательная сценка.
Шульгин — продолжаю мысленно произносить его фамилию без всяких кавычек — негнущимися ногами прошёл к «государыне» и, глубоко поклонившись ей, словно повторяя недавний жест Духа Истории перед ним самим, поцеловал её руку.
«Ваше величество сегодня выглядит совсем юной, радостно наблюдать, — пробормотал он. — Мы с вами, если изволите помнить, последний раз виделись в пятьдесят шестом: вы мне приснились за две недели до освобождения из тюрьмы… Меня, государыня-матушка, все эти годы не отпускало чувство глубокой неловкости, даже вины, по отношению к вам лично. Ведь, принимая то злосчастное отречение вашего супруга, мы с Александром Ивановичем — вон он сидит и ухом не ведёт, будто это его не касается! — мы с ним как бы ручались за безопасность всей вашей семьи, в том числе непосредственно за вашу. И, получается, не исполнили обещания! Вы… меня прощаете?»
«Я сама во многом виновата, не мне вас судить, — ответила государыня как будто смущённо. И, слабо улыбнувшись, добавила: — Если, как вы говорите, я вам явилась во сне в пятьдесят шестом, то, конечно, давно простила! Господь с вами, Шульгин: идите с миром».
Лиза, шмыгнув носом, утёрла слезинку, а Штейнбреннер кисло поморщился: мол, снова развели тут мелодраматический театр!
«Ах, да! — девушка, хлопнув в ладоши, тут же превратилась из Александры Фёдоровны в самую обычную Анастасию Николаевну. — Вот зачем я пришла! Вы, господа и товарищи, долго ещё собираетесь работать сегодня? Отпустите, пожалуйста, моего «супруга», — она изобразила в воздухе кавычки средним и указательным пальцами, — прямо сейчас: я купила два билета на вечер камерной музыки, и идти мне, кроме него, не с кем! А если я не буду ходить по концертам, настроение у меня испортится, я с плохим настроением не смогу замещать его лекции и успешно вам «завалю отдел лёгонькой промышленности»! Ну что, никто не против?»
«Неужели вам надо просить нашего общего позволения?» — поразился Алёша (при этом он, правда, как-то опасливо скосился на Марту, будто ожидая, что именно она и будет против). А Марта действительно глядела на мою аспирантку во все глаза.
«Ну, подумай сам! — возразила Ада. — Конечно, надо! Царь не может делать, что ему захочется, он принадлежит народу! Но польза тоже есть: от царя нужно отвести подозрения в… сами знаете, в чём! Анастасия Николаевна, билеты на концерт у вас на руках? Отдайте их царю и возвращайтесь на факультет, на кафедру! — уверенно распорядилась она. — Андрей Михалыч придёт туда же спустя двадцать минут и при всех, публично, пригласит вас на этот концерт, который начнётся сегодня в шесть часов вечера! Нам вообще-то неважно, во сколько он будет, — пояснила она, — но важно, чтобы каждый услышал, что в это время Могилёв находился на концерте вместе с симпатичной девушкой и, значит, не мог дёргать за ниточки своих миньонов, да и вообще ни к чему не причастен! Хорошо я сообразила?»
«Пять баллов тебе», — усмехнулся Марк.
«А по шкале, предложенной братьями Стругацкими в «Трудно быть богом», получаешь девять деци-рэб из десяти», — добавил Иван.
«Почему девять, а не десять?» — почти обиженно уточнила Ада.
«Потому, — пояснил «начштаба», — что вы все — просто дети по сравнению с настоящими мастерами аппаратной интриги, с которыми собрались тягаться. Не преуменьшайте их опыта! На каждую вашу хитрость они могут ответить хитростью в квадрате — ну или, как сказал Бисмарк про Россию, непредсказуемой глупостью».
Предложение отпустить меня было проголосовано и принято большинством. Моя аспирантка при этом юмористически заметила, что лаборатория начинает уже диктовать своим участникам, с кем им встречаться и как вести свою личную жизнь. «Но это ведь не всерьёз, а так — спектакль! — резонно заметила ей Ада. — Если бы вы, Анастасия Николаевна, с Андреем Михайловичем были настоящей парой, мы бы не могли вам ничего запретить, да вы бы нас тогда и не спросили. Правда же?»
Настя открыла рот, чтобы возразить — но, подумав, ничего не сказала.
— Предложенный план, — вспоминал Могилёв, — мы сразу и воплотили в жизнь. Марк предложил Насте «в одну секунду домчать» её до факультета. Моя аспирантка охотно согласилась. Лина предсказуемо отпустила по этому поводу некое саркастическое замечание. Ада тут же обратила к ней бесстрастно-справедливые упрёки: дескать, как ей не стыдно вмешивать свою необоснованную и пошлую мелкобуржуазную ревность в общее дело?
«Стыдно, — согласилась Лина, — а поделать с собой ничего не могу. Я женщина».
«А я, по-твоему, не женщина?» — поразился наш «Керенский».