Борис Гречин – Голоса (страница 80)
«Вы знакомы, государь, с притчами Рамакришны? — заговорил Алёша. — Не скажу, что я поклонник языческих премудростей, но с одним его поучением никак не могу не согласиться. Некий святой мудрец запретил одной змее жалить. Дети, узнав об этом, стали таскать бедную за хвост и измучили вконец. «Что же ты, матушка? — спросил её тот же самый мудрец, когда увидел змею снова. — Я тебя просил не кусаться, но кто запрещал тебе шипеть?»»
«Тот самый Рамакришна, духовным внуком которого был Кристофер Ишервуд, любовник Уистена Хью Одена, написавший «Одинокого мужчину», бессмертный шедевр гомосексуальной литературы?» — уточнил Тэд. Алёша немного поморщился:
«Феликс Феликсович, не говорите глупостей! — попросил он. — Вы, знаете, сами не отличались, то есть, наоборот, как раз отличились… Какое мне дело до того, кто был чьим любовником? Притча-то совсем не об этом, неужели вы не поняли?»
«Мы поняли, поняли! — подтвердила Ада. — Смотрите, государь, даже отец Нектарий не против! Голосуем?»
Восемь рук, включая осторожную руку Марты, поднялись вверх. Воздержались Иван и Штейнбреннер.
«Я не вижу необходимости в этих торгах, — пояснил «начальник штаба» — и не верю ни в какую быструю эволюцию образовательной системы, тем более под влиянием одного частного микроскопического случая. Овчинка выделки не стоит. Но из общей лодки выпрыгивать не буду».
«А я обеспокоен тем, чем всё может кончиться, — добавил Альфред. — Если бы имелась возможность воспрепятствовать новому назначению господина Бугорина другим, более безопасным для группы способом, я был бы исключительно «за». Хорошо бы даже поискать эти способы, например, направить обращение в общественные приёмные основных политических партий. Тем не менее, прошу не рассматривать мой голос как некую цессию или выход из коллектива. Я принимаю общее решение и готов понести за него свою долю ответственности — в разумных пределах, само собой: я верю, что наши, э-э-э, более активные коллеги не уронят своего достоинства и не опустятся ни до каких насильственных актов, за которые я ответственности нести не желаю и которые не оправдываю, что прошу иметь в виду и по возможности записать в протокол…»
Лина, услышав про протокол, подавилась коротким смешком — и, как это бывало последние дни, её смешок запустил лавину. Смеялись все, а Марк ещё и приговаривал: «Сейчас, Фредя, сейчас будет тебе протокол! Товарищ следователь оформит! «Мною прочитано, с моих слов записано верно»!»
— После этого, — говорил Могилёв, — мы сразу проголосовали вопрос о дальнейшей повестке дня и большинством согласились на новый суд. Альфред предложил, чтобы этот «суд над мыслями» совершался без всякой привязки к определённому месту или времени, а как бы в Царстве платоновских идей, и не конкретными историческими фигурами, а некими общечеловеческими архетипами, такими, как Солдат, Священник, Профессор и т. п. Был объявлен двадцатиминутный перерыв на подготовку.
«Ваше величество, позвольте, я вас покормлю! — предложила мне Марта. — Я играю Православного Человека, только его надо не играть, а быть им, поэтому мне готовиться не нужно. Я сегодня дежурю по кухне, а все, кроме вас, уже поели».
Я с благодарностью принял предложение. Мы прошли на кухню, где девушка положила мне полную тарелку супа, который она — вообразите! — приготовила на «всё отделение» за то время, пока я вызволял из деканата их зачётную ведомость и разговаривал с Яблонским.
Ваш покорный стал есть этот суп, нахваливая. (Ничего выдающегося, между нами говоря, но по сравнению со вчерашней солдатской кашей это был кулинарный шедевр.) Марта села за кухонный стол напротив и, подперев подбородок рукой, принялась на меня глядеть своими ясными глазами. Я перехватил этот взгляд и смутился. Девушка смутилась тоже.
«Я хотела извиниться перед вами за вчерашнее, — тихо проговорила она. — Я была немного нездорова».
«Ничего не произошло», — отозвался я притворно-беззаботным тоном.
«Разумеется, ничего, разумеется… А всё-таки зря. Олю обеспокоила… И письмо мне тоже не надо было вам писать. Я, наверное, не буду больше вам писать никаких писем».
«Всегда читаю ваши письма с вниманием и своего рода восхищением, — ответил я более вдумчиво. — Но…»
«Но?» — подхватила она.
Мы смотрели друг другу в глаза.
«Но, — медленно закончил я, — вероятно, мы подошли к той черте, за которой дальнейшие письма будут… будут немного болезненными для вас самой».
Марта так же медленно кивнула.
«Да, — подтвердила она. — Как вежливо и осторожно вы сказали «мы подошли»: ведь ясно же, что не мы, а я подошла, я одна… Я вас, государь, больше не буду ничем беспокоить, ничем, никогда, поверьте!»
Она встала, сжав на груди руки в замóк. Я встал тоже.
«Совсем зря: в любое время беспокойте меня чем угодно, — сказалось у меня. — В конце концов, — я слегка улыбнулся, — у вас есть на это моё письменное разрешение. И на ваш вопрос, можно ли его понимать буквально, отвечаю немного запоздало: конечно».
«Спасибо, — поблагодарила она, — но я не воспользуюсь… наверное, то есть без очень острой необходимости, потому что
этим беспокоить — ужасно. И вдобавок, — девушка через силу улыбнулась, а глаза у неё, кажется, заблестели слезами, — у меня нет никакой надежды, правда? Ведь если бы имелось хоть малое зёрнышко надежды, вы… не ушли бы вчера так быстро?»
«Я не потому быстро ушёл, а чтобы не сбивать с толку вашу соседку», — пояснил я.
«Только поэтому? Значит?..» — она, не договорив, поглядела на меня как-то совсем по-особому, искоса, чуть склонив голову набок, словно мудрая, старая и несчастная птица, давно переросшая своим умом грубую простоту птичьей жизни.
О, что за разговор! Как вышло так, что мы уже через несколько фраз после его начала забрели в этот тёмный и жуткий лес, где любой ответ будет плохим? Никто никогда, проживи вы хоть сто лет на белом свете, не научит вас, что нужно отвечать на такое вопросительное «Значит?..», на такие взгляды страдающей птицы! Как мне её было мучительно, бесконечно жаль! И неужели только жаль?
Меня спас Тэд, который, появившись в дверном проёме, постучал по дверному косяку, кашлянул, объявил:
«Суд через минуту. Всех, кто в нём занят, просят занять места. Государь, вы ведь присоединитесь как зритель?»
«Непременно! — пообещал я. — Вот только суп доем… Начинайте, если хотите, без меня! Диктофон лежит на диване».
Марта и Тэд ушли. Мой телефон, словно ждавший их ухода, булькнул сообщением от Насти.
Ваше величество, как Вы относитесь к ГЛИНКЕ?
Видимо, английский она приберегала только для серьёзных разговоров, для «Я не ваша — и вашей никогда не буду!».
К красной или к голубой? В свежем виде или в обожжённом?
— ответил я в том же шутливом тоне. На что мне достаточно быстро пояснили:
В виде искусства. Пока Ваши красавцы пишут самостоятельную, решила купить онлайн-билеты на вечер классической музыки. Два. Попробуйте только отказаться! Обижусь — смертельно.
Через минутку поступила новая «телеграмма».
А после концерта хотела бы Вас пригласить на не-свидание!
Что такое не-свидание?
— уточнил я и, кажется, поставил в конце вопроса «улыбочку», хотя обычно бегу от этих значков как от чумы. Моя аспирантка растолковала мне:
Это как кофе без кофеина, хлеб без глютена и вегетарианский стейк. То же самое, что обычное свидание, только невзаправду. Потому невзаправду, что по совету о. Нектария берегу ваши нежные чувства, снежинка Вы наша. Соглашаетесь? Или мне поискать кого другого?
Соглашаюсь с большим удовольствием,
— ответил я совершенно искренне — и поспешил в гостиную, где без меня уже начался «суд идей».
СТЕНОГРАММА
сценического эксперимента № 10
«Суд над идеями Василия Шульгина»
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Профессор (исп. Альфред Штейнбреннер)
Верующий (исп. Марта Камышова)
Народ (исп. Марк Кошт)
Солдат (исп. Иван Сухарев)
Борец за социальную справедливость (исп. Альберта Гагарина)
Священнослужитель (исп. Алексей Орешкин)
Мистик (исп. Елизавета Арефьева)
Тигр Светлогорящий, он же Дух Истории, Носящийся Над Водами (исп. Эдуард Гагарин)
Василий Шульгин (исп. Борис Герш)
ДУХ ИСТОРИИ (встаёт). Дамы и господа, начнём наше судилище! Мы с вами парим сейчас в Космосе чистых умозрений. «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг…» — но поставим многоточие, не закончив сии жуткие слова. «Страшно, страшно, страшно!» И более всего страшно от отсутствия идеи!
Но зрите: донкихот русской дореволюционной политики провозгласил идею! Её имя — Белая Мысль. Её сущность: частная собственность как святыня, здоровый национализм под именем «муссолинизма», монарх или вождь как свет народу. Прошу вашего суда над ней! Вам слово, Профессор! (Садится.)
ПРОФЕССОР (встаёт). Кхм! Не способен выражаться столь же цветисто и символически, поэтому позвольте мне говорить привычным образованному человеку языком. Белая идея Шульгина — исторический феномен, но тот феномен, который принадлежит прошлому. Фразами вроде «Я — русский фашист» можно было бросаться до тридцать девятого года, но никак не после: после этот термин стал слишком одиозен. Даже поправка о том, что гитлеровцы, или «хитлеровцы», выражаясь языком нашего героя, потеряли моральное право называться фашистами, не меняет сути дела. А его попытка объявить родоначальником русского фашизма Столыпина тоже, увы, не делает идею более симпатичной — скорее, вызывает глухое раздражение к самому Петру Аркадьевичу, который и без этого раздражения — фигура вовсе не примиряющая. Люди оперируют терминами, люди мыслят посредством слов языка, и с языковой инерцией бороться очень сложно. Да и нужно ли?