Борис Гречин – Голоса (страница 75)
«Жест вежливости в рамках исторической реконструкции, — пояснил я. — И, кажется, она всё-таки ещё не полностью здорова».
«Да уж! — согласилась Оля. — Я просто подумала: может быть, у вас в группе так принято…»
Последнее было сказано, само собой, с нескрываемой иронией, но, впрочем, не злобной, и на том спасибо. Неделю теперь будут чесать языки… Я поспешил заверить Олю, что нет, так ещё не принято даже в сто сорок первой группе, сам еле удерживаясь от улыбки, и сказал ей: «До свиданья».
Смех смехом, но на выходе из общежития моё веселье пропало. Этот поцелуй — да, в рамках социально-допустимого, точней, в рамках тех причудливых отношений между персонажами, которые установил наш проект, — всё говорил без слов. Элла не ошиблась… «Бедная, бедная! — думал я, шагая к остановке общественного транспорта. — За что ей это? И Алёше — за что? Он всё уже успел проницать своими ясными глазами духовника (новый позор на мою голову!). Как незаслуженно, дико, несправедливо, нечестно! Как бы — как бы можно было устроить мир, чтобы никогда, никогда такого не случалось?» «Но это у неё пройдёт, — услышал я где-то внутри себя другой тихий голос. — Пройдёт обязательно. Надо только быть терпеливым и подождать. Всё устроится…»
Был ли я полностью с собой искренен в своём огорчении и негодовании на несправедливость мира? Ничего не могу вам об этом сказать, потому что и сам не знаю.
Мы вновь немного помолчали. Андрей Михайлович вздохнул и продолжил:
— Но оставим, наконец, в покое мои мотивы, сомнения и глупые переживания в тот день! Придя домой, я первым делом сообщил Печерской о том, что «активисты» готовы к разговору. Всего примерно через сорок минут она ответила на моё сообщение: Владимир Викторович будет ждать «активистов» у себя дома завтра в шесть вечера. Назывался адрес. Сообщение я переслал старосте группы, которая между делом в общей беседе попросила нас всех во вторник начать работу на полчаса раньше против обычного. Анастасия Николаевна, писала Ада, хочет сделать краткий отчёт о наших финансах, но уже в десять утра должна будет уйти: её работа — то есть замена моих занятий — по вторникам начинается со второй «пары».
Тем же вечером, достаточно поздно, Алёша выложил в беседе своё эссе о Шульгине, написанное в соавторстве с Борисом, как и прошлое — только что доля его авторства теперь была больше. Боялся он, что не дойдут до его текста руки во вторник или просто не хотел читать на публику? Эссе умное, талантливое — впрочем, зачем я нахваливаю, вы, наверное, читали его в сборнике? — и для своего маленького объёма просто изобилует именами тех, с кем Василий Витальевич был знаком лично или о ком высказался, а круг знакомых исторического Шульгина был невероятно широк. Работу Алёши почти не обсуждали, но, похоже, прочитали.
Так, Марта уточнила в той же беседе: действительно ли Даниил Андреев является именно православным мистиком, и нет ли в чтении «Розы мира», его opus magnum[95], ничего, что могло бы повредить душе православного человека? Алёша пояснил: это, дескать, каждый решает сам. Марта коротко поблагодарила и ответила, что попробует непременно разобраться, когда будет время. А Лиза заинтересовалась резкой критикой, которую Шульгин — исторический — обрушил на голову тёзки моего студента, Алексея Николаевича Толстого, за его пьесу «Заговор императрицы», увиденную им в двадцать шестом году в Советской России — кстати, он путешествовал инкогнито, о чём, вероятно, скажу после. Пьеса действительно достаточно клеветническая в отношении последней государыни, хоть и небесталанная. Хотите, найду это место в «Трёх столицах», чтобы не перевирать в своём пересказе?
Встав и сняв с полки книгу, Андрей Михайлович процитировал:
Алёшка Толстой! Ты, который придумал эту мерзость на потеху ржущей толпе, подумал ли ты о том, что когда-нибудь тёмная сила, которой обладал Григорий Новых, может добраться и до тебя, и горько заплатишь ты тогда за унижение тех безответных, что уже защищаться не могут?
Все это ничто перед тем, что они сделали с государем! <… >
— Врёте!.. Он не был таким. Я знал его и говорил с ним!.. Лжет мерзавец Алёшка!
— И, знаете, сложно не согласиться с Шульгиным в этом случае! — продолжил Могилёв, закрыв книгу. — Не подвергаю суду советского писателя именно как писателя, да и вообще хотел бы как можно чаще следовать евангельскому «Не судите». Но что, если и впрямь добралась до советского графа, уже после его смерти, эта тёмная сила? Сама мысль наводит жуть… Лиза очень озадачилась этим вопросом — и обещала написать короткую молитву о душе Алексея Николаевича. Забегая вперёд, скажу, что на следующий день она её и впрямь написала!
Примечание от автора: эту молитву, как и предыдущие, я решил перенести в самый конец главы.
— Свою работу пятнадцатого апреля, собравшись на квартире Гагариных в полном составе, мы начали именно с Настиного доклада, — продолжал рассказ Могилёв. — Мест для сидения в гостиной еле хватило, да и то лишь потому, что Марк принёс с собой свой складной «рыбацкий» стул, который, напомню, он купил в воскресенье — этот стул предсказуемо вызвал новую порцию беззлобного юмора. Ну, а Лина опять уселась прямо на пол.
Деньги, рассказывала Настя, уже должны были поступить руководителю проекта (я проверил свой банковский счёт через мобильное приложение: действительно!). Но эта сумма — подотчётная: нам следует её истратить на нужды нашего исследования и представить подтверждающие документы в течение недели после завершения работы над текстом — или же вернуть оргкомитету. Неизрасходованный остаток возвратить придётся в любом случае.
Обводя глазами своих студентов, я заметил, что Иван смотрит на Настю с неким тревожным — интересом, что ли? Девушка действительно была очень хороша в то утро в своём весеннем светло-зелёном платье, приталенном, но расширяющемся книзу, длиной чуть выше колена, несколько, чего греха таить, для молодого преподавателя легкомысленном. Энергия её юной женственности как будто предназначалась каждому — но, может быть, мне больше, чем всем остальным, или я звонче на неё отзывался… Само собой, интерес Ивана мог быть мной придуман на пустом месте — я ведь не чтец помыслов людей по их лицам, тем более не чтец чужих мыслей! — а его беспокойство объяснялось просто: вот и Ада поглядывала на «Анастасию Николаевну» несколько хмуро, видимо, помня о предстоящем — «отложенном на утро» — голосовании, в котором аспирантка и без пяти минут новый преподаватель вуза была, пожалуй, лишним элементом…
На что, однако, потратить деньги?
«Давайте отправим Лизу и Бориса, то есть, пардон, Елисавету Фёдоровну вместе с Василием Витальевичем в Москву в Государственный архив, — с долей юмора предложил я. — Ну, или хотя бы в Ленинку. Пусть, как выразилась одна моя знакомая, едут «вдвоём и только вдвоём»…»
Настя смутилась — Лиза, правда, тоже. (Борис при обсуждении не присутствовал: его Тэд за какой-то надобностью увёл в свою комнату.)
«Ничего себе! — присвистнул Кошт. — Почему тогда не нас с Линкой? Мы бы, знаете, тоже не отказались!»
«Потому, — пояснил я, — что товарища Коллонтай мы пока не разбирали. А с господином Шульгиным закончим сегодня — и завтра перейдём к Гучкову, если Бог даст».
«Бог не даст, царь-надёжа! — бойко ответил «Гучков». — У меня сегодня переговоры с одной тёмной личностью, к ним я и готовлюсь, поэтому книжки читать некогда, извиняйте!»
«Переговоры ещё не проголосованы, то есть нужно ли вообще разговаривать, и кто участвует с нашей стороны, — озабоченно заметила Ада. — И отговорка, конечно, так себе… но я сама виновата! Сама подала вам дурной пример…»
«Не «так себе», а просто плохая! — рассудительно добавил Иван. — Кроме того, нельзя же об этих вещах… при посторонних», — он показал глазами в сторону Насти.
Настя перехватила его мимический жест и возмутилась:
«Это я — посторонняя?! Я им деньги добываю, а они тут развели от меня секреты?! Ну, знаете!.. Пойду к своим студентам, да и то, мне пора! Решайте без меня, какую сладкую парочку и куда отправите!»
С гордо поднятой головой Настя вышла в коридор. Я и «Керенский» поспешили за ней.
«Анастасия Николаевна, простите его великодушно! — попросил я. — Тут они все придумали какую-то чисто студенческую затею, поэтому, конечно, им немного неловко вас посвящать…»
««Чисто студенческую» — но вас посвятили, ну-ну… — Настя, сощурившись, оглядела меня с головы до ног и вдруг выдала мне: — Вы знаете, ваше величество, что про вас рассказал «отец Нектарий»? Что вы — такая вот хрупкая бабочка, снежинка, которую надо беречь от всякой грубости! Только поэтому и сдерживаюсь… А я не думала, что вы — часть «поколения снежинок», честное слово!»
«Вы зря набросились на царя! — прокомментировала Ада. — Он тоже хотел вчера выйти, чтобы ничего не слышать, просто мы его удержали. И как вам вообще в голову… фу, Анастасия Николаевна! Это настолько по-женски — то, что вы сейчас сказали! — что даже неприлично…»
«Ага, ага, — пробормотала Настя с явной иронией. — А вы,
государь, что стоите и смотрите на меня, словно… овца? Подставляете, по-христиански, другую щёку?»
«Это всё вы говорите из какой-то обиды, Настя, но, видит Бог, я её снова не заслужил, — тихо пояснил я. — Я не из «поколения снежинок», вы зря так, но причины моей сдержанности отец Нектарий рассказал вам совершенно правильно. А если он в попытке меня защитить показался вам слишком прямолинейно-назидательным, то, пожалуйста, простите его — и меня вместе с ним».