Борис Гречин – Голоса (страница 65)
«Альфред, сделай одолжение! — обрадовалась Ада. — А то общая выработка с Юсупова — какой-то мизер!»
«С удовольствием, — кивнул Альфред. — Ну а пока позвольте в устной форме! Прежде всего, как я уже и говорил, участие Алексеева кажется совершенно невероятным. И потому, что исторический Алексеев находился на лечении в Крыму в декабре [тысяча девятьсот] шестнадцатого, и потому, как точно было замечено, что никогда раньше не служил по жандармской части, и потому, что работало же официальное следствие, и потому, наконец, что, зная его характер, любой скажет: он нашёл бы предлог, чтобы отказаться от такого неприятного ему поручения…»
«И ещё по одной причине, — перебил его Борис. — Надо ведь и характер государя тоже принимать в расчёт. А тот, конечно, не видел в случившемся никакого события общегосударственной важности! Для него это было просто частным делом, как бы неприятным скелетом в шкафу. Муж его племянницы убил его же собственного «семейного доктора» или, правильней, «народного лекаря». В этой неприятности он как глава семьи должен был разбираться сам и просто из чувства порядочности не нашёл бы возможным привлекать к её разбору государственного человека на службе, да ещё и начальника штаба верховного в воюющей стране. Он был неправ в оценке значимости события, но кто за это чувство скромности кинет в него камень?»
«Кто угодно! — усмехнулся Иван. — Ты по коммунистическим и всяким «вместолевым» форумам в Сети пробегись хоть разок…»
«Я собирался сказать примерно то же самое, — подтвердил Штейнбреннер, — только в менее похвальном модусе… Далее: не было никакой необходимости собирать вместе всех этих людей, а хватило бы побеседовать с каждым по отдельности…»
«Может быть, всё же имелась необходимость? — робко спросила Марта. — Чтобы дать Феликсу возможность оправдаться?» Альфред, пожав плечами, продолжил:
«… Наштаверх в исполнении Ивана, что тоже всем бросилось в глаза, говорит слишком аргументированно и слишком гладко. Реальный Алексеев, как все знают, оратором не был. Андрей Михайлович, конечно, умело сымпровизировал, предположив, что кто-то «поправлял ему слог»…»
«Да вы же и поправляли, Пал-Николаич! — извернулся «Шульгин» под общий смех. «Пал-Николаич» осанился, приобретая надменно-милювское выражение.
«Это не я! — пояснил он. — Господин Гучков, скорее… Где он, кстати?»
«Ушёл жарить шашлык, — пояснила Лина.
«А! — поразился Штейнбреннер. — То есть это важно для исследовательской группы?»
«То есть, по-твоему, это неважно? — тут же накинулась на него Лина. — Вот и сто лет назад тоже так было, когда ответственные люди кормили фронт, а всякие умники толкали речи с думской трибуны! Будь у нас побольше ответственных людей вместо умников, авось и Первую мировую мы бы не просрали!»
«И наконец, — продолжил Альфред, отмахнувшись рукой от «большевички», — мне остаются совершенно непонятны иррациональные аргументы матушки-настоятельницы, всё это «раздувание силы через энергию людской злобы». Ну что это, в какие логические рамки это можно засунуть? Над нами читатели будущего сборника просто посмеются!»
«Мне, например, эти аргументы совершенно ясны! — встрял Герш. — И разве не естественно, что именно Елисавета Фёдоровна их привела?»
«А я так просто это почувствовала! — созналась Лиза. — Увидела Распутина как чёрного паука, который сначала был крохотным, а потом нездоровое внимание людей к нему надуло его через соломинку до размеров лошади».
«Через соломинку надувают не пауков, а лягушек! — парировал Альфред. — Разумеется, я не утверждаю, что сам когда-либо пробовал, но…»
На этом месте рассмеялась даже Ада, и, под общий смех подойдя к нашему «Милюкову», легонько потрепала его по плечу со словами вроде: «Ну всё, всё, уймись… молодец! А статью всё же напиши, ладно?»
«И я очень благодарна Альфреду за эту будущую статью, — пояснила она, обратившись ко всем, — потому что, похоже, с Юсуповым мы закончили, больше из этой темы ничего не выдавить. Нет, плохо работать по воскресеньям! Ребята, возьмитесь уже за ум! Давайте-ка с новой недели поэнергичней! А то, если так дальше пойдёт, вы опозорите своего «царя», он не подготовит книгу, а мы получим неаттестацию по весенней сессии и вылетим из вуза со справкой о неоконченном высшем! Вы хоть понимаете, как это всё серьёзно?»
«Александр Фёдорович, вам бы самому побольше заниматься сейчас нашим проектом, а поменьше — общественной деятельностью и разными следствиями…» — негромко выговорил «отец Нектарий», не глядя ей в глаза. Ада несколько сердито посмотрела на Алёшу, но ничего ему не ответила.
«А шашлычком-то как тянет, а-а-а! — мечтательно проговорила Лина. — Уже ведь и здесь чувствуется…»
Ну, после этих слов на дальнейшей работе в тот день можно было, конечно, ставить крест. Я объявил о том, что на сегодня мы закончили, и молодые коллеги весело высыпали на улицу.
— Марк, — рассказывал Андрей Михайлович, — орудуя у самодельного мангала, действительно успел нажарить целое пластиковое ведёрко курятины и сокрушался о том, что мы вышли так поздно: ведь всё стынет! Лина звонко чмокнула его в щёку.
«Нет, а что такого?! — сразу попробовала оправдаться она. — Неисторично, да? Октябристы не дружили с большевиками?»
Я отказался от своей доли мяса, не из принципа и тем более не ради какой-то демонстрации, а, скорей, по монастырской привычке. Великий пост ведь продолжался, а наступающая неделя в том году была, кстати, Страстной.
В общей расслабленно-непринуждённой атмосфере Ада подвела ко мне и представила нового, как она выразилась, «начальника штаба». Укор Алёши, призналась девушка, её задел, особенно тем, что имел под собой некоторое основание. С новой недели Ада собиралась ещё больше времени посвящать борьбе за права студентов, как она их понимала. Площадка для замера рейтинга педагогов уже создана, а в голосовании приняли участие почти три сотни человек! — похвасталась она. Между прочим, у меня вполне приличные цифры… Иван же выразил готовность взять на себя её работу по расшифровке диктофонных записей, сведéнию всех текстов в один и начальной редактуре. Правда, были у него два условия или, скорее, просьбы… Первая: не мог бы я назначить его на новую «должность» своим «высочайшим повелением», желательно письменным? (Я пообещал написать ему такую бумагу хоть сегодня.) Вторая: он хотел бы, чтобы в выходных данных готовящегося издания его упомянули отдельно, лучше всего — в качестве технического редактора. Что ж, и это я пообещал с лёгким сердцем, хотя и недоумевал: зачем ему это, если он даже не собирается поступать в магистратуру? Или ещё передумает за лето?
«Я не очень понимаю вас, Иван! — пришлось мне признаться. — Всё наблюдаю за вами и всё не могу понять: кто вы? Что вами движет?»
Молодой человек хмыкнул:
«Если б я сам себя понимал… Что мной движет? Давайте считать, что честолюбие: так проще. Оно, конечно, тоже, но больше — чувство какой-то болезненной обделённости по сравнению с другими людьми. Нечто вроде мягкого синдрома Аспергера, только не в эмоциональной области, а в духовной, наверное… Не знаю, зачем я об этом говорю, — как-то кисло сморщился он. — И так уж я слишком многое сказал! Тем более что у нас теперь установлен официальный исповедник…»
«… К которому вы, конечно, тоже не пойдёте», — закончил я. Собеседник пожал плечами.
«Про синдром Аспергера Иван наговаривает на себя, — прокомментировала Ада. — Он явно будет поздоровее многих наших… неуравновешенных дамочек. Кстати, о них: вы ещё не успели побеседовать с Мартой — сами помните, о чём?»
«Не было случая!» — признался я.
«Понимаю, но вот сейчас как раз и есть возможность! Поглядите-ка на неё, как она одиноко стоит со своим пластиковым стаканом, в то время как «отец Нектарий» вместо того, чтобы ухаживать за будущей матушкой, чешет языки с Лизой и её кавалером! Духовенство, тоже мне… Подойдите к ней, отведите в дом да поговорите! Я, конечно, не настаиваю, но… вы что же, ваше величество, хотите, чтобы я её сама допрашивала? Ей ведь от этого не будет никакого удовольствия!»
«Вы очень настойчивы, Алексан-Фёдорыч», — пожаловался я.
«Служба такая! — парировала девушка. — Настойчив, да, а разве это плохо? И разве я что-то сказал не по делу?»
«Все эти оговорки в окончаниях — прямо тема для диссертации «Речевой гендер как инструмент изучения личности»», — заметил Иван с лёгкой усмешкой.
«И этот тоже тут… трансфобствует! Скажи ещё «личностных патологий»!» — огрызнулась Ада. Я же, оставив их дружескую перепалку, действительно направился к одинокой Марте.
Та стояла боком ко мне — но, когда я приблизился, повернулась, уставилась на меня своими широко открытыми выразительными глазами.
«Мне так неловко…» — тихо выговорила она.
«За что?» — только и получилось у меня спросить.
«За всё! За утреннее письмо, за эти… глупые «улыбочки» эти. Вы всё же меня послушали!»
«В том числе и вас, — согласился я. — И, в общем, не жалею».
«Я пожалела, я, потому что все эти пошлые вопросы, которые последовали… У меня бы не хватило стойкости так вот, перед всеми…»
Как хорошо, что мы сейчас у всех на виду, подумал я почему-то.
«Во-первых, — рассудительно ответил я, — пожалуй, и хватило бы, но, во-вторых, зачем? Новый батюшка очень правильно сказал сегодня, что в некоторых делах неуместна публичность. А в-третьих — может быть, нам стóит об этом поговорить, то есть… о вашей истории? Ваше утреннее предложение я охотно принимаю, если только вы сами не передумали или, точней, если решились».