Борис Гречин – Голоса (страница 42)
Временно исполняющая обязанности начальника кафедры вышла поглядеть, что происходит, и воззрилась на мою аспирантку поверх своих очков. Та поприветствовала её как ни в чём не бывало и снова развернулась ко мне, приговаривая: «А я ещё вот что придумала! Не поехать ли нам в Москву в Ленинскую библиотеку вдвоём?
Только вдвоём…»
Суворина, поджав губы, вернулась к себе. Через какое-то время, когда её ушей достиг очередной Настин смешок, особенно звонкий, позвала меня:
«Андрей Михайлович! Будьте добры, зайдите ко мне на минутку! И закройте за собой дверь, пожалуйста! Послушайте, — продолжила она тише, — что это такое? Ваша аспирантка ведёт себя откровенно неприлично!»
«Господи, Ангелина Марковна, да просто на улице весна, и у девочки хорошее настроение, вот она и дурит немножко, — ответил я миролюбиво. — Вы нас извините, но мы всё равно почти закончили…»
«Мы даже в молодости не ходили на работу с таким, извините, декольте! — продолжила выговаривать мне Суворина. — Почему вы не можете ей про её декольте сделать замечание?»
«Потому что я мужчина, и мне неудобно женщине об этом говорить», — заметил я, как мне показалось, весьма резонно.
«Вишневская — в первую очередь соискательница нашей кафедры, а во вторую уже женщина!» — отвесили мне.
«Нет, позвольте с вами не согласиться: она, как и всякая женщина, — в первую очередь женщина, а только во вторую или в десятую соискательница нашей кафедры, — возразил я. И прибавил: — Вы бы пошли да сказали ей про её «декольте» сами!»
«А вам её поведение, похоже, нравится!»
«Оно меня немного смущает, но списываю на юность, весёлый нрав, апрель и хорошую погоду… А вообще не буду ханжой и не стану притворяться, что не нравится», — признался я.
«Вон даже как? Я про вас думала иное! Я, Андрей Михайлович, представляла, что у вас, знаете, другие… нравственные принципы и ориентиры!»
Эта её фраза меня, против ожидания, задела.
«А вы, Ангелина Марковна, простите, уже стали моим духовником, исповедником, чтобы судить мои нравственные принципы и ориентиры? — ответил я несколько более резко, чем хотел. — Подскажите мне, пожалуйста: когда именно это случилось? Может быть, о том, что есть нравственность и псевдонравственность, святость и святошество, мы с вами тоже сейчас поговорим?»
Суворина, поджав губы, мотнула головой в сторону двери: мол, иди уже! Подождав секунд пять, но так больше ничего и не дождавшись, я молча вышел.
В преподавательской я шепнул Насте:
«Пойдём отсюда наконец, хватит дразнить быка красной тряпкой! И застегни, Христа ради, уже эту свою несчастную блузку!»
Последнее, само собой, предназначалось только для её ушей, но девушка будто лишь этого и ждала.
«Блузку? — вскричала она на весь кабинет, так что на нас начали оглядываться. — Конечно, Андрей Михайлович! Ради вас — что угодно! Обязательно застегну! И расстегну тоже…»
На этом месте рассказа Могилёва и автор, и рассказчик рассмеялись.
— Да, да, — говорил историк, отсмеиваясь. — Вот и нас тогда разобрал смех, едва мы отошли от кафедры на безопасное расстояние.
«И всё же это форменное хулиганство с твоей стороны», — упрекнул я её.
«Ага!» — отозвалась девушка счастливо и бездумно.
«Нет, я всерьёз, ты уж прости за занудство… Ты, во-первых, смутила молодых коллег, они не знали, куда спрятать глаза. Твои косточки теперь неделю будут перемывать».
«Так в этом же и была цель, Андрей Михайлович!» — возразила Настя.
«Да, но я не ждал от тебя такой самоотверженности… И ради чего? Что такое этот проект? Всего лишь минутный эпизод в твоей жизни, — заметил я взрослым, скучным и благоразумным тоном. — А на кафедре тебе, возможно, работать долгие годы, так стоило ли…»
«Я совсем не решила, где я буду работать! — вспыхнула моя аспирантка, — Вы меня, что, осуждаете? Мне казалось, мы подружились!»
«Да нет же, Настенька, почему осуждаю! Восхищаюсь энергией, юностью, находчивостью, актёрскими талантами; самую малость сожалею о том, что только я, наверное, и сумел их сейчас оценить…»
«Неужели? — не согласилась она. — Это ведь было так преувеличенно, так карикатурно! Ну, у кого пришло бы в голову принять это за чистую монету?»
«Чтобы увидеть твою «пуговицу» с юмором, надо ведь самому иметь чувство юмора, — пояснил я. — Человек, задавленный рутиной или имеющий семьдесят лет жизни за плечами, и жизни несладкой, какой она часто бывает в России, не всегда способен найти в себе это чувство. И у меня не поднимается рука кинуть в него за это камень…»
«Понимаю, понимаю… Но да, про семьдесят лет: что вам сказала Марковна?» — оживилась девушка.
«Всё же не «Марковна», а «Ангелина Марковна», — исправил я её. — Тебе и вправду интересно?»
«Конечно, интересно!»
Я пересказал ей свой диалог с временно исполняющей обязанности начальника кафедры, как и вам — почти дословно. Настя от восхищения даже рот раскрыла. (Мы уже успели выйти на улицу и стояли перед корпусом факультета.) Выдохнула:
«Как хорошо! Особенно вот это: «В первую очередь она женщина, и только в десятую — аспирантка!» Или «Когда вы успели стать моим исповедником?» — тоже ведь отлично! Слушайте, вы… вы — степной волк!»
«Вот здрасьте, приехали!» — растерялся я от этого сравнения.
«Нет, серьёзно: вы стали рычать и скалить зубы! Это я, что ли, на вас влияю в хорошую сторону?»
«Сразу уж и в хорошую?» — не мог я не улыбнуться.
«А то как же! — и вдруг она слегка посерьёзнела: — А моим исповедником вы будете?»
«Ещё раз говорю, Настя, что настоящей исповеди я принять не могу», — ответил я.
«А я ещё раз отвечаю, что мне не нужно настоящей, хватит такой, которая «понарошку»! За что вам запретили служить в церкви? Что вы такого натворили? Извините, конечно, что я так легковесно спрашиваю…»
«За то, что вышел из монастыря, а вышел из него добровольно, сознательно и без всякой за собой вины».
«Вы мне обязательно всё расскажете, хорошо? Простите, конечно, за то, что я так бесцеремонно лезу в вашу жизнь! — тут же повинилась она. — Но должна ведь я знать, кто у меня научный руководитель!»
— Время, однако, было обеденное, и Настя направилась к ларьку с шаурмой. Я вежливо отказался от шаурмы: за время, проведённое в монастыре, я отчасти отвык от мясной пищи, хотя в строгого вегетарианца, или, по-православному, постника, так и не превратился. Став неподалёку от ларька и пользуясь временем, нужным Насте для того, чтобы оплатить и забрать заказ, я позвонил Аде Гагариной.
Староста группы сто сорок один ответила почти сразу и радостно сообщила мне, что всё в полном порядке. Она, дескать, совсем недавно встретилась с самим деканом факультета, который пригласил на беседу всех старост четвёртого курса, и получила от него заверения, что нашу лабораторию никто не закроет. Разумеется, если мы сами не выйдем из берегов и продолжим заниматься тем, чем и должны, а, к примеру, не устраивать студенческие бунты. Принятые ей утренние меры возымели действие — что она за молодец!
«Да, моя хорошая, вы молодец», — похвалил я её: объяснять ей наспех, что нашему проекту и без её забастовки ничто не угрожало, не имело никакого смысла. Про себя я подумал: вот так и рождаются мифы!
Ада весело заметила мне, что выражения вроде «моя хорошая» на Западе, в отличие от нашей азиатской России, давно уже считаются проявлением mild abuse[50] и mainsplaining[51], а также атавизмом мышления, свойственным только white cisgender males[52], в общем, говоря по-русски, полным «зашкваром», но она мне охотно прощает как представителю старшего поколения и русскому православному царю (ха-ха!). Прибавила, что группа, воодушевлённая, продолжает искать помещение для нашей работы, более того, есть надежда найти его до завтрашнего утра. Обещала вечером перезвонить мне и обрадовать чем-то более определённым. Мы попрощались. Тут как раз подошла и Настя, успевшая откусить от своей шаурмы (мне она, коль скоро я отказался от еды, купила кофе).
Я пояснил, что место для лаборатории пока не найдено, оттого вторую половину дня мы можем использовать по своему усмотрению.
«А у тебя ведь началось новое занятие? — огорчённо спохватился я. — У меня что-то стояло в пятницу после обеда…»
«Да, но только в сорок первой группе! — пояснила моя юная коллега. — Группа сейчас с вами, и я свободна. Что вы собирались делать? Признавайтесь!»
«Поехать на свою дачу, — ответил я. — Дом холодный, без отопления, но одна розетка в нём имеется. Хочу посмотреть: нельзя ли обогреть его да использовать для работы лаборатории?»
Само собой, девушка тут же объявила, что едет со мной и даже готова ради такого случая «сложиться» на такси. От её наивно-великодушного предложения я, конечно, отказался, заметив, что за такси мне в любом случае пришлось бы платить, а если уж считаться по мелочам, то я ей не вернул деньги за кофе.
— В такси, — вспоминал Могилёв, — Настя немедленно приступила к своей «исповеди понарошку», огорошив меня признанием:
«Вы знаете, что вчера я рассталась со своим молодым человеком? Женихом по вашей терминологии!»
«Да при чём тут терминология… — сердце у меня, конечно, пару раз стукнуло невпопад, но я не подал виду. — Это его зовут Антоном?»
«Смотрите-ка, запомнили! Его, его, кого же ещё! А всё из-за вас, господин Могилёв!»
«Из-за меня?» — совсем оробел я. Прозвучало это, полагаю, так смешно и беспомощно, что Настя громко рассмеялась и сквозь смех пояснила: