Борис Гречин – Голоса (страница 41)
«Тут, — рассказывала Настя, — я поняла, что сейчас разревусь перед ними как дурочка».
Но плакать ей не пришлось. Староста сто сорок первой группы вышла вперёд, к аудиторной доске, и обратилась к потоку, тонкая, гневная, энергичная, чем-то действительно смахивающая на Керенского:
«Почему не получилось? А вы спросите у меня! Потому что есть люди, которые вставляют палки в колёса любому новому начинанию! Доцент Могилёв проводит уникальный эксперимент! По результатам этого эксперимента студентам, может быть, разрешили бы защищать диплом в форме творческой работы! Он для вас старается, дурачьё! А вы сидите здесь, развесив уши, и ещё хамите его аспирантке! Вам на всё наплевать! Вас сейчас лишат последнего глотка свежего воздуха, а вам хоть бы хны! Карлыча сейчас уберут с декана, во главе факультета станет один… пожилой нимфоман, а вы молчите и не пискнете! Могилёв оскорбится, напишет заявление об уходе, небритый любитель девочек получит полную свободу, вас и ваших подруг будут по одной приглашать в кабинет декана или уже сразу к нему в койку, а вы всё перетерпите! Так вам и надо! Вы это заслужили! Могли бы бороться! Могли бы! А сидите здесь, протирая штаны!»
И так далее. Прямо на Настиных глазах рождался публичный политик: наблюдение за этими родами завораживало. Для Альберты это, возможно, был первый политический опыт в её жизни, оттого она и сама не знала, о чём будет говорить спустя секунду, — но не говорить, заряженная внутренним электричеством до искрения, не могла. Правда, резкость слов и прямота агитации заставляли думать скорее о Ленине, чем о Керенском, но эти двое, в конце концов, учились в одной симбирской гимназии…
Аудитория зашумела. Ада попросила Анастасию Николаевну выйти, подавая это как заботу о молодом педагоге, и обещала всё уладить совсем скоро, «вы и моргнуть не успеете». Оставшись со своими сокурсниками внутри, она, видимо, сменила лозунги на прагматику и принялась их, сокурсников, обрабатывать, внушая, что однодневная забастовка никакого вреда не принесёт и серьёзно на их судьбе никак не отразится. Не отчислят же из вуза двадцать с лишним человек, да ещё за пару месяцев до выпуска! Что ж, здесь имелся свой резон… Через пять минут в коридор выглянул было староста сто сорок второй группы с вопросом: не будет ли Анастасия Николаевна против, если студенты немного того… заявят свою гражданскую позицию? Занятие-то всё равно пошло насмарку! (Да кто бы спорил!) Настя и сказать ничего не успела, как парнишку утащили назад. А ещё через пять минут двери распахнулись, и юный педагог стала свидетелем walkout» a — забастовки посредством оставления места работы или учёбы. Идущая во главе колонны Ада торжественно вручила ей тот самый мятый листок, который в итоге остался у Сергея Карловича. Мы разминулись с «Керенским» на несколько секунд.
«Позволь-позволь! — озадачился я. — Лестно, конечно, слышать про себя как про «последний глоток свежего воздуха», но когда хоть я обещал, что по итогам нашего эксперимента всем студентам подряд разрешат готовить и защищать диплом в форме творческой работы? Я ведь договорился только про одну группу, да, если честно, и не знаю, удержится ли сейчас эта договорённость…»
«Так и ваша любимица про всех не сказала! — пояснила Настя. — Просто забыла одно словечко — некоторым, — а там думай что хочешь. Это и есть политика, Андрей Михалыч. Вы преподаватель истории, а таких вещей не понимаете!»
«Какая она мне любимица?» — опешил я.
«Самая настоящая: будто мы не помним, как вчера вы целый час о чём-то шептались на улице! — Настя, видя моё недоумённое, даже хмурое лицо, рассмеялась и снова чуть не захлопала в ладоши. Добавила: — Да что вы, ну? Шучу я, потому что у меня хорошее настроение!»
«И это вопреки тому, что студенты тебе лекцию сорвали? Ну да, «весне и горя мало»», — улыбнулся я.
«Вопреки! — подтвердила девушка. — И вопреки ещё кое-чему… Примете у меня сегодня исповедь?»
«Исповедь? — потерялся я. — Я воспрещён в служении иерея, поэтому не имею права…»
«О, как мне в вас это нравится: я вас спрашиваю на пять копеек, а вы отвечаете на сорок рублей! В кавычках «исповедь», а не церковную! Каяться я не собираюсь, не думайте, потому что не в чем! Кажется…»
— Как ни приятно было вместо того, чтобы стоять у доски, сидеть в кафе и уплетать мороженое с симпатичной молодой женщиной, стоило подумать, что же делать дальше, — говорил мой собеседник. — Я поспешил сообщить Насте о том, что лаборатория сохранилась, и она чуть не взвизгнула от радости. Заметила с чисто женской логикой:
«Смотрите, а забастовка-то сработала!»
«Не думаю так…»
«А я вот думаю! Что делать, спрашиваете? Я знаю, что делать! Скорей идти на кафедру и на глазах у всех составлять смету расходов!»
«Какую ещё смету?» — изумился я. Девушка пояснила, что ей вчера звонили из оргкомитета президентского конкурса и спрашивали: когда мы наконец уже отправим расчёт расходов нашего проекта? Как только мы это сделаем, нам сразу же пришлют половину суммы, а после предоставления в конце работы над текстом подтверждающих документов: товарных чеков, билетов и подобного — перечислят вторую половину.
«Хорошо! — согласился я. — Но зачем нужно идти на кафедру? Почему хоть не здесь всё посчитать?»
«А затем, непонятливый вы человек, что надо Заф Кафу показать наши зубы! — принялась девушка называть причины. — Пусть видит, что мы его не боимся! Это во-первых. Во-вторых, я должна ему продемонстрировать, на чьей я стороне. Как мне ещё это сделать? Написать письмо? Мол, «Владимир Викторович, извините, вашей шпионкой быть не готова?» В-третьих, нос ему не мешало бы натянуть».
«Нос?» — переспросил я озадаченно.
«Ну да, да, нос! Пусть побесится немножко. Глядишь, со злости ошибку какую сделает, а нам только на руку».
«Побесится?»
«Ага, — весело подтвердила моя аспирантка. — Вы хоть знаете, что он мне предлагал вступить с ним в интимные отношения?»
«Что?! — я едва не расплескал свой почти остывший кофе. — Когда?!»
«На первом курсе аспирантуры! Я была ещё моложе, ещё глупей и ещё энергичней. Искренне не понимала: зачем очным аспирантам нужно целых три года, когда экзамены можно сдать за два, а кандидатскую вообще написать за шесть месяцев? — было бы желание да хоть немного серого вещества в голове! Ваши же слова, кстати! Подошла к нему с этим вопросом: нельзя ли как-нибудь в экстренном порядке? А он в ответ: можно, но и тебе, и, главное, мне для этого придётся лезть из кожи вон, и для чего? Какой мне интерес? Разве если тебе стать моей любовницей… Поблагодарила и отказалась, а он не настаивал. Так и не поняла, в шутку он сказал про любовницу…»
«… Или всерьёз, — закончил я предложение за неё. — Значит, про Марту, выходит, вполне может быть правдой. Бедная девчушка…»
«Что такое?» — обеспокоилась Настя, и я вкратце рассказал то, что в четверг узнал от Ады, сославшись на источник, который хочет остаться в тайне.
«Вот видите! — подытожила девушка. — Как такому не натянуть нос! Сам Бог велел!»
«Так он ведь на меня обозлится ещё больше!» — заметил я бесхитростно.
«А вы уже испугались? — насмешливо уточнила она. — Вчера-то мне показалось, что вы не из пугливых!»
— Перед самой дверью кафедры, — вспоминал историк, — Настя вдруг повернулась ко мне и предупредила, что собирается расстегнуть верхнюю пуговицу блузки. Для чего? — не понял я. Не спрашивайте! — было мне отвечено. — Так надо!
На нашей кафедре имелась условная обеденная зона: угловой диван с низким журнальным столиком перед ним. Остальное пространство за вычетом книжных и одёжного шкафов занимали, насколько помню, четыре отдельные парты, которые считались общими: любой педагог, проводя, к примеру, консультацию с дипломником, мог занять любую свободную. Завкабинетом сидела за отдельным столом, совсем небольшим. Через стенку от всего этого общего пространства, «преподавательской», находился кабинет заведующего кафедрой, дверь в который обычно была открыта.
Я поздоровался с коллегами. Их к большой перемене собралось три человека: две молодых женщины, старше моей аспирантки всего на три-четыре года, а третьей была уже знакомая вам Печерская. Настя тоже пробормотала быстрые приветствия. Мы с ней сели за один из двух столов, стоящих у окна, и принялись набрасывать «смету расходов»: сколько-то стоило потратить на бумажные издания, сколько-то на командировку в столицу, или в Санкт-Петербург, или, например, в Подольский военный архив… Все суммы вместе с кратким обоснованием расходов следовало внести в заявку по специальной форме, которая называлась то ли Лист Б, то ли Приложение Б, сейчас за давностью лет не упомню точно.
Эта не Бог весть какая сложная работа давалась мне, однако, с некоторым трудом. Анастасия Николаевна была, что называется, в ударе: она бросала на меня преувеличенно-томные взгляды, шептала мне на ухо всякую ерунду, нечаянно касалась локтём или плечом, громко смеялась и даже, зайдясь смехом, пару раз шлёпнула своей ладошкой по моей руке, будто я говорил нечто неимоверно забавное. Мои коллеги поглядывали на нас с недоумением, верней, преподавательницы помоложе прятали глаза, а глаза Юлии Сергеевны весело круглились. Немудрено: меня ведь до того никто не видел ни с какой женщиной.