Борис Гречин – Голоса (страница 118)
Иван разложил мне логически, со всеми возможными доказательствами, что я тебя потеряла — и к счастью для меня, к счастью! Да и без его доказательств было очевидно… Самое кошмарное: он говорил всё то, что я говорила и сама себе. И не только говорил: он смотрел так, как я давно хотела, чтобы на меня смотрели, он был вежлив и настойчив, он меня бесстрашно пригласил на свидание и пояснил: хоть мы с ним ещё друг от друга далеки, психологически, человечески, он приложит все силы для того, чтобы эта дистанция каждый день сокращалась. Он будет читать мои любимые книги, слушать мою любимую музыку… Стыжусь сказать, но в нём что-то есть! Что-то воинственное и непреклонное. Я в какой-то миг едва не сдалась. Ты заметил, что в современном мире и для юной девочки, и для женщины нет ничего, что ей объяснило бы, почему ей не нужно быстро сдаваться? Не только таких «сдавшихся» никто не осуждает, а все ими восхищаются! Почти ни одного фильма, почти ни одной мало-мальски интересной книжки, которые бы сказали: так не нужно! Carpe diem[153], словами мистера Китинга из «Общества мёртвых поэтов» — о, какой он пошляк, этот ваш мистер Китинг! Все уже полвека ему аплодируют, а не замечают, какой он на самом деле в этой сцене пошляк! Вот только «Дневник Бриджит Джонс», фильм для домохозяек, говорит: не спеши, девочка, наломаешь дров… «Дешёвая киноподелка», — Настя изобразила в воздухе кавычки, — учит тому, как надо жить, а «бессмертный киношедевр» — тому, как не надо. Смешно, правда?»
Девушка примолкла и заговорила спустя некоторое время.
«Тут… твои студенты сочинили легенду о том, что я Ивана будто бы прогнала, чуть ли не метлой. Очень лестно, очень! И так мило с их стороны в это верить… Но на самом деле я его не прогоняла. Я попросила время, чтобы подумать. И после его ухода думала часа два. Уж не знаю, простишь ли ты мне когда-нибудь эти два часа… Но не будем: у тебя ведь тоже наверняка есть на совести и тот номер в могилёвской гостинице, и, наверное, какая-нибудь прогулка наедине с «очень скромной, очень православной»…
Тогда я, кстати, тебе и написала свой гневный вопрос: мол, не упали ли вы с сеновала, милостивый государь, не приложились ли головушкой — тащить своих учениц в койку? Твоей свите тоже написала: можешь вообразить себе моё состояние, если я сочинила такую глупость! Никто мне не ответил, а мне стало стыдно. Ты, похоже, был потерян…
Вдруг я решилась и позвонила отцу Нектарию, рассказала ему про визит Ивана: быстро, энергично, не давая себе времени опомниться. Я надеялась, что он меня успокоит как всегда… Ничего подобного! Алексей всё выслушал и ответил каким-то слабым, больным голосом: он не думал, что интрига «начальника штаба» зайдёт так далеко. Если я действительно верю во всё, сказанное мне Иваном, то помочь мне нечем. Но если на секунду допустить, что сказанное Иваном — правда, то он, Алёша, меня заклинает не беспокоить ни меня, ни Марту до понедельника. Это попросту дурно…
В его ответе я услышала и обречённость, и отказ от меня, и осуждение: мол, «эту уже не спасти», и возмутилась — чудовищно! Уже после того, правда, как повесила трубку. И просто из чувства протеста я решила: пойду на свидание с Иваном! Вот вам, получите! Я уже взяла в руки телефон, чтобы ему позвонить…»
На этом месте Настиного рассказа мы вышли к реке и даже спустились к самой кромке воды. На прибрежном песке лежала перевёрнутая вверх дном лодка. Девушка, проведя по ней рукой и убедившись, что не испачкается, села на эту лодку, лицом к закату, и ещё помолчала немного.
«… Но здесь, — продолжила она, — кто-то заступился за меня на том свете. Может быть, старичок, за помин души которого я иногда ставлю свечку… И этот кто-то будто сказал внутри меня тихим голосом, неотличимым от голоса моих собственных мыслей: отчего бы, пока я ещё не совершила этот непоправимый звонок, мне хоть раз в жизни не послушать «Взлетающего жаворонка»? Того, что в прошлую среду — среду ведь? — я почувствовала на расстоянии, хоть никогда не слышала. Пьеса умершего композитора с заурядной фамилией, конечно, соловьиная, а не жаворонковая, и если я сейчас скажу Ивану «да», в моей жизни пойдёт совсем другая музыка… Я нашла её в Сети, нашла наушники. И я, в отличие от тебя, добралась до конца. Хорошо, что меня никто тогда не видел! Когда весной тают пруды, иногда лёд заливается водой полностью. Вот именно такое, по ощущениям, у меня от слёз было лицо…
И не позволяя себе передумать, я взяла телефон и написала Ивану: «Нет». Без дальнейших объяснений. А после добавила его номер в «чёрный список». Про то, как еле дождалась понедельника, промолчу.
Вот таким образом, мистер Могилёв, — притворно вздохнула она, — я и упустила своего жирного жаворонка, а осталась с…»
«… Тощим и невзрачным соловьём?» — предположил я, улыбаясь.
«Именно, — подтвердила Настя. — Вас удовлетворяет моё объяснение, милостивый государь? А ещё ты стоишь против солнца, и я плохо вижу твоё лицо. Даже немного боязно…»
Я протянул ей руку, помогая встать. Здесь, как вы понимаете, обнять её было уже совершенно уместно и невозбранно. Но о дальнейшем пишут только авторы вроде Колин Маккалоу, а вы ею не являетесь, поэтому для вас разумно, позволительно и справедливо дальнейшее опустить, согласны?
— Но если вы думаете, что события понедельника на этом закончились, вы ошибаетесь! — продолжил Андрей Михайлович после небольшой паузы. — Домой я пришёл едва ли не в одиннадцатом часу вечера и дверь, как у нас было заведено, открыл своим ключом. Свет на кухне горел: моя мама угощала кофе — кого бы вы думали? — Аду Гагарину!
«Этот молодой человек, староста группы, хотел уйти, узнав, что ты ещё не вернулся, но я его не отпустила», — пояснила мама, улыбаясь. Ада, услышав «молодой человек», и бровью не повела: ей, возможно, даже приятно было это услышать. Я не стал объяснять, что приключилось небольшое недоразумение, а вместо этого попросил «молодого человека» пройти ко мне в комнату.
«Простите, это бестактно с моей стороны — приезжать так поздно и не предупредив, — хмуро начала девушка. — Чтó говорите, сесть? Спасибо. Вы не против оставить только настольную лампу и выключить люстру? Отчего-то яркий свет режет глаза, чувствуешь себя словно на допросе. Собственно, про допросы… Я не имею никакого права спрашивать вас, но всё же спрошу, а вы решайте сами, отвечать мне или нет. Вы можете сказать мне, что… что произошло в Белоруссии между вами и Мартой?»
«Какой вопрос!» — я успел рассердиться на Аду, прежде чем вспомнил, что я же сам и уполномочил её внутри нашего «могилёвского княжества» вести расследования любого рода. Да, наш «имперский следователь» не терял хватки.
«Ну, я предупреждала», — обронила она.
«Вы ведь… вас интересует, простите за уточнение, только… один аспект, верно?» — догадался я.
«Вы очень проницательны».
«В таком случае могу вас успокоить, Алексан-Фёдорыч: именно в том смысле, который Вы имеете в виду, — ничего. Бог уберёг».
«Вот, снова! — упрекнула она меня, при этом посветлев лицом. — Снова вы возводите… то есть не возводите, а, наоборот, приписываете Ему свои заслуги. Зачем «Бог», если это вы сами сопротивлялись и успешно справились с собой?»
«Именно Бог, милостивый государь, — ответил я серьёзно. — Я, разумеется, «сопротивлялся», выражаясь вашим языком, но грош цена была бы моему сопротивлению, если бы, к примеру, Марта оказалась немного более реши…» На этом месте я прикусил язык.
«Так это от неё исходила инициатива?» — холодным, деловым тоном уточнил мой «следователь».
«Послушайте, какое это имеет значение, и особенно сейчас!»
«Для меня — имеет. Ведь мне, сохраняя объективность, в отсутствии которой, как вы знаете, меня уже упрекнули, нужно было бы осудить или вас, или её. А я за вчерашний день поняла, что сделать этого не могу, что это в высшей степени не моё дело. Если же я потеряла свою объективность, то я в качестве следователя — ничтожество, и расследование моё — мыльный пузырь, и вся моя «борьба за права студентов» тоже…»
«Я бы не сказал», — возразил я.
«Неужели? — улыбнулась Ада. — Даже удивительно от вас, такого традиционалиста… Меня, если быть честной, спасла просто случайность: ведь это случайность — то, что вы, простите за выражение, удержались на краю? Да, я сохранила лицо сама перед собой, но какое я право имею прятаться за эту случайность, даже, можно сказать, чудо…» (Я не мог не улыбнуться на этом месте: Ада наверняка не заметила, что такая характеристика совершившегося и несовершившегося в Могилёве для меня и Марты звучит почти обидно. Ей явно было не до деликатностей.) «А ведь случилось и… второе чудо. Хотите знать, какое?»
Я кивнул.
«Сегодня, — продолжила девушка, помолчав, — когда эти двое приехали без Марты, я забеспокоилась — сразу. Сразу и позвонила ей. Марта взяла трубку и ответила, что она в другом городе, с Алексеем, и что всё уже в порядке…»
Я облегчённо выдохнул, и мой вздох от неё не укрылся.
«Вот, — прокомментировала она, — значит, и вы боялись… разного. Я немедленно стала думать: отчего уже? И как она успела там оказаться, если поезд прибывает без четверти три? Только если вышла на предпоследней станции, тогда всё сходится. Зачем? Почему? Как она вас оставила, учитывая и её монархические чувства, и этот… начинавший между вами роман?»