Борис Гречин – Голоса (страница 113)
Ну вот, подытожил Марк, вздохнув, теперь я знаю положение дел. Он сам вовсе не одобряет того, что группа решила передать мне ультиматумы Сувориной. А уж поведение Ангелины Марковны он и вовсе осуждает, и — пусть я не сомневаюсь в этом — не он один! Но — что же ещё ему оставалось? Решение теперь за мной, верней, оба решения.
— Я закрыл глаза и откинулся к стенке купе, — говорил мой собеседник. — Как странно, думал я: в жизни едва не каждого человека, который занимается историей последнего государя, рано или поздно появляется его личное второе марта. Вот они сидят напротив меня, словно Гучков и Шульгин в том вагоне литерного поезда…
Бог мой, вдруг сообразил я, и почувствовал своего рода озноб: да ведь эти двое и есть именно Гучков и Шульгин!
И даже сидят они ровно на своих местах, именно там, где сели девяносто семь с небольшим лет назад. Гучков — через столик у стены вагона, напротив, Шульгин — наискосок.
Не хватает только генерала Рузского — пренебрежём им — да Фредерикса ровно напротив Шульгина: человека верного, бесконечно преданного — и совершенно неспособного помочь. Впрочем, почему не хватает? Девушка рядом со мной безусловно верна — и тоже помочь мне совершенно не в состоянии.
Я открыл глаза и встретился взглядом с Шульгиным.
«Я бесконечно подавлен, ваше величество, — скорбно произнёс Василий Витальевич. — Как вышло, что именно я, давший себе зарок никогда более не принимать вашего отречения, снова оказываюсь в этом же проклятом вагоне, в той же самой ненавистной точке истории! Об этом я думал всю Великую субботу. А потом осознал: мистерия не в том, чтобы развернуть этот поезд. Не нам это совершить! Русская мистерия, как и любая, состоит в том, что государь совершает повторяющееся: раз за разом приносит свою жертву. Видимо, это нужно для натяжения неких незримых нитей, для таинственной работы механизма! А мы только наблюдаем за этим действием царственного механика глазами побитой собаки».
Это верно: именно такими глазами он и глядел на меня.
Я грустно улыбнулся. Заметил:
«Слишком много громких слов, Шульгин: всё это можно сделать проще…»
«Вам нужно время, чтобы подумать?» — уточнил Гучков.
«Ещё предложите помолиться, Сан-Иваныч, как тогда… Нет, ни малейшего, — ответил я. — Мистерия, как назвал происходящее ваш коллега, — это не то событие, во время которого колеблются или долго думают. У вас есть бумага, надеюсь?»
Шульгин, кивнув, протянул мне два заранее заготовленных аккуратно сложенных листа бумаги. «Именно два! — отметил я про себя. — Значит, тоже не сомневается».
Достав ручку из своей сумки, я написал на первом:
Считаю возможнымъ передать руководство «Голосами передъ бурей» ____________________________.
«Пожалуйста, — пояснил я, вручая эту записку Гучкову. — Прочерк на месте фамилии, так как у тех, кто просит, семь пятниц на неделе. Пусть назначают, кого хотят».
Кстати, «еры» в этой записке, то есть твёрдые знаки, я оставил как некий шик, насмешку, лихость, как папиросу, которую перед расстрелом невозмутимо докурил Николай Гумилёв. Недопустимо, знаю сам, сравнивать с расстрелом такую сущую житейскую мелочь, как отстранение от проекта, знаю сам о неуместности моего сравнения, знаю и, едва сказав, уже этой неуместности устыдился.
На втором листе я написал заявление об увольнении по собственному желанию, тоже, кстати, в дореформенной орфографии. Подумалось: если не пожелает отдел кадров принимать такое, мне же и лучше.
Гучков передал обе бумаги Шульгину и тот, внимательно изучив их, убрал в свою сумку. Оба встали в проходе.
«Нам неловко и грустно», — объявил Шульгин с непроницаемым лицом.
«Да, — подтвердил Гучков. — Мы вас покинем на несколько минут. Мы должны сообщить о ваших решениях…»
«… Народу и новой власти», — предположил я окончание фразы с некоторым юмором.
«Так точно», — подтвердил он без тени улыбки.
Не говоря больше ничего, оба вышли из купе. Дверь закрылась.
— Марта, — вспоминал Андрей Михайлович, — только и ожидая их ухода, развернулась ко мне, глядя на меня своими невозможно большими глазами.
Она глядела на меня, наверное, целую минуту, я отвёл глаза первым. Всякий раз, решая вновь на неё посмотреть, я обнаруживал всё тот же прямой, ясный, неуклонный взгляд.
Несколько раз она порывалась заговорить, но как будто не находила слов, или голос ей отказывал.
«Как это славно, что она оказалась рядом! — думал я между тем. — У моего визави после принятия решения под рукой не было никого, кроме Воейкова — и он пошёл в купе к Воейкову и разрыдался у него на груди. Я рыдать, конечно, не буду: не от царства же отрекаюсь! Не дождётесь, ещё чего…»
Марта наконец протянула руку — я дал ей мою, правую — она взяла её в обе свои и сжала так сильно, что это было даже больно.
«Я тебя не оставлю, — прошептала она. — Я не представляю, что теперь должно произойти, чтобы я тебя оставила».
Ещё мы так сидели, тихо, не шевелясь, уж не могу сказать сколько времени. Марк с Борисом всё не возвращались. Ну, сообразил я, им будет теперь крайне неудобно ехать со мной в одном купе. Сейчас, скорей всего, они пойдут в вагон-ресторан, как уже грозились, и отсидятся там до самого прибытия, благо и осталось-то часа полтора — или меньше? Или переждут это время в тамбуре. Да, в конце концов, если пройдут весь поезд, наверняка сыщут они два свободных места.
Нашу тишину нарушил короткий сигнал: мне пришло сообщение. Секунд через сорок настойчиво дало о себе знать ещё одно. Марта отпустила мою руку и поглядела на меня вопросительно. Вздохнув, я потянулся за телефоном.
— Итак, — передавал события того дня Могилёв, — сообщений действительно было два. Первое — от Печерской, крайне лаконичное.
Андрей Михайлович! Позвоните мне, когда сможете, а лучше бы пораньше! И без свидетелей, пожалуйста! С уважением, Ю. П.
Я пояснил Марте, что это — от коллеги по кафедре, сущие пустяки, не стóит и внимания обращать — сейчас-то особенно!
Второе пришло от Насти: не лаконичная телеграмма, а настоящее маленькое письмо. Минутку, я попробую его найти в памяти телефона: такие сообщения я сохраняю… Вот оно, извольте!
Your Majesty,
Sir,
My dear little darling,
My treasure,
My sunshine,
The day before yesterday, Ivan told me you are going to «abdicate,» that is, to discard your project, that you have as good as done it. He tried to portray it as your weakness, and he also said I needed someone who is much stronger.
Enough of him.
These days, I kept thinking about you and what I had written to you some days before till my head went round.
You know what? I arrived at one simple conclusion. I don» t need any lark. Larks are many. My nightingale is one. I cannot betray him.
Too late, perhaps, considering Matilda etc.
Today, I» ll be there at the train station when your train arrives in order to meet you and — with your permission, sir — not to leave you any longer.
If, however, it is too late for me to write all these things — as I am afraid it is — I» ll just watch you two from a distance, and I» ll wish all the best to you and your young bride, and I» ll perhaps stay right there on the spot, and I» ll weep my eyes out till there are none left.
It would serve me right.
Shall I come, or do you wish to spare yourself the sight of me?
— Закончив читать её письмо, — вспоминал историк, — я не мог не улыбнуться. Ах, Настя, Настя! Как мило, как даже пронзительно, как, действительно, чуть-чуть слишком поздно. И от этого — с привкусом горечи. Разумеется, я решил для себя на это сообщение ничего не отвечать.
Марта, однако, всё это время не сводила с меня глаз, и от неё не укрылась моя улыбка. Лучше бы я не улыбался…
«Аликс?» — тихо уточнила девушка. Я кивнул.
«Дай мне свой телефон», — попросила она так же негромко, но совершенно неуклонно.
«Не дам — зачем тебе? — возразил я. — Её письмо уже не имеет значения, да оно ещё и на английском, ты всё равно не поймёшь».
«Какая ерунда! — возмутилась она. — Я умею читать по-английски, зря я, что ли, изучала его в школе, да ещё и в вузе сколько-то лет? Дай, пожалуйста… Дай — очень тебя прошу!»
После короткой шуточной борьбы — не мог же я всерьёз бороться со своей невестой! — она завладела моим телефоном и принялась читать Настино письмо.
Я с тревогой наблюдал за ней, и чем дальше — Марта изучала текст медленно, одними губами или, иногда, шёпотом проговаривая отдельные слова, — с тем большей тревогой. Слабые следы улыбки пропали с её лица почти сразу, и оно становилось с каждой секундой всё серьёзней, пока мера этой трагической серьёзности не начала выглядеть ужасно.
Бессильно девушка выпустила телефон из своих пальцев. Встала с места и спиной прислонилась к двери купе. Я вышел к ней и стал напротив. Так мы стояли некоторое время.
Губы её дрожали, будто она силилась что-то сказать. А я лихорадочно думал, что следует сказать мне. Вот уже почти придумал, но Марта меня опередила.
«Дай руку, — попросила она. — Нет, не эту, левую».
Послушно я протянул ей левую руку.
Дальше случилось то, о чём до сих пор не могу вспоминать без некоторого ужаса — хотя сколько лет прошло! Марта медленно сняла с моего безымянного пальца кольцо с моей фамилией.
Сняла со своего колечко с сердоликом.
Положила оба кольца на мою ладонь.