Борис Гречин – Голоса (страница 115)
— Настя ждала меня на перроне, — начал рассказ Могилёв, когда мы снова устроились в знакомых креслах. — А я, признаться, про неё совсем забыл! Верней, не так: я не верил, что она меня встретит. Я совершенно искренне полагал, что полностью одинок и всеми оставлен. Каждый из нас склонен преувеличивать меру своих несчастий, так уж устроен человек… Да я ведь и не ответил на её сообщение, как она просила! Тоже не удержалось в голове, да и любая надежда на личное счастье виделась дикой и неуместной в том душном купе… Кстати, я и чемодан Марты едва не забыл, вспомнив о нём в последнюю секунду, но это просто к слову.
И вот, обнаружил к своему радостному ужасу, что в пяти метрах от меня стоит «её высочество принцесса Гессенская», прижимая воротник плаща к щеке каким-то недоверчивым жестом Уты из собора в Наумбурге: осунувшаяся, с кругами под глазами, даже как будто похудевшая, за четыре дня пробежавшая путь от человека-вне-истории до человека-в-истории — и этим бесконечно дорогая. И, кажется, не только этим…
Я подошёл к ней. Девушка продолжала пытливо заглядывать мне в глаза.
«Ты один?» — спросила она едва ли не шёпотом. Я подтвердил это кивком головы.
Настя высвободила руку — ту, которой придерживала воротник — и, протянув, провела ею по моей щеке.
«Я бы тебя обняла. Но боюсь…» — призналась она.
«Чего?» — не понял я.
«Да всего на свете! Кто знает, что будет дальше…»
Я думал было обнять её сам, но решил повременить: в ней появилась какая-то хрупкость, которую до того я у неё видел только раз, во время нашей памятной вечерней прогулки. Если всё в её письме — правда, то с этим ещё успеется. А если — фантазия? Люди ведь так часто обманывают себя, так часто опережают события в своём нетерпении сердца. Если вы думаете похвалить меня за удачное выражение, то спешу вас разочаровать: я его заимствовал у Стефана Цвейга. Рекомендую его роман «Нетерпение сердца» каждому. Вы тоже читали? Как приятно…
Моя спутница взяла меня за левую руку, чтобы нам вместе пройти через вокзал. Знала бы она, какое кольцо находилось на этой руке меньше двух часов назад… И прекрасно, что Настя не знает, сказал я себе, мысленно благодаря девушку, вышедшую на предыдущей станции (о, как я всё-таки виноват перед нею, хоть и без вины!). Узнает позже, когда сила переживаний этой поездки уляжется… Её рука держала меня так осторожно, будто я мог в любую секунду высвободиться, будто она давала мне понять, что сохраняет за мной это право. Вот, и она тоже боялась… Нет уж, лучше ничего не рассказывать про свою короткую помолвку! И чемодан в моей правой руке — мой собственный, разумеется. Мало ли какие могут быть причины у мужчины средних лет взять в двухдневную поездку чемодан, в котором, судя по его весу, спрятался даже дорожный утюг!
Впрочем, Настя ничего не спросила меня о чемодане, хоть и покосилась на него. Как благоразумно с её стороны.
— В такси, которое она вызвала сама, мы тоже молчали некоторое время, — вспоминал Андрей Михайлович. — Девушка вдруг спросила меня, глядя прямо перед собой:
«Do you still love me?»[150]
Я ответил утвердительно. Настя прикусила губу, силясь то ли не рассмеяться, то ли не расплакаться.
Но плакать она всё же начала. Вот, правда, и закончила: встряхнулась, повернулась ко мне с улыбкой.
«Поразительно, — заговорил ваш покорный, — как тебе вошло в голову, всё, что ты мне написала! Ты за четыре дня проделала путь, который, мне казалось, ты никогда не пройдёшь».
«Путь — от дурочки до умной женщины?» — уточнила Настя, улыбаясь.
«Ну, я не назвал бы это именно так, — уклонился я от прямого ответа. — И отчего сразу «дурочки»: каждая девушка имеет право… ах, ладно. Ума не приложу: как это получилось? И не то чтобы я какое-то особое приобретение, скорее, совсем наоборот…»
«Оставим тему того, приобретение ты или нет, — попросила меня Настя. — Во избежание моего рукоприкладства к твоей царственной особе».
«Я, собственно, уже отрёкшийся монарх, — пояснил я, — то есть частное лицо…»
«Да, — подтвердила она, — об этом я тоже слышала. Как это получилось, ты спрашиваешь? Расскажу позже. Люди вроде Даши Синицыной или твоей «Юленьки Сергеевны» сказали бы, что я этот путь прошла из зависти к другой. Ты, надеюсь, понимаешь, что это не так? Я Матильде совсем не завидую: дай Бог ей всего на свете, мужа-красавца, деток… и хватит о ней, а то не удержусь, скажу грубость, а она, бедняжка, не заслуживает. Если доля зависти и была, то в виде сожаления о потере. Ведь это я тебя первая заметила! — так какое право она имела сваливаться на тебя ниоткуда со своими письмами, вышитыми погонами и глазами испуганной лани, будто до неё здесь никого не стояло? И почти сразу она пошла в атаку — прямолинейно, бесцеремонно, в своём старом стиле. Она ведь и в Белоруссии времени зря не теряла, правда?»
«Нет-нет, — примирительно ответил я. И добавил: — Ты очень несправедлива, Настя, и зря на неё наговариваешь! Марта очень скромная девушка, очень православная, а со своим историческим образом разотождествилась почти полностью».
«Я, знаешь, тебе не совсем верю, — безапеляционно сообщила мне Настя, — то есть даже ни одному твоему слову, зная твоё рыцарство и всё остальное. Но я, Mr Mogilyov, sir[151], согласна с тем, что каждый имеет право на свой скелет в шкафу, при том условии, что ключ от шкафа в надёжных руках. Нет, неужели ничего не было? — вдруг встревожилась она. — Честное слово? Я почти разочарована… Поклянись!» (Я, кивнув, размашисто перекрестился; кстати, за окном как раз мелькнула и церковь.) «Ну-ну, — скептически прокомментировала спутница, возможно, увидев эту церковь краем глаза. — И, само собой, я тебя не удерживаю, — добавила она. — Ты можешь прямо здесь остановить такси и отправляться к своей «очень скромной православной девушке», которая, конечно, и помоложе меня, чего там…»
В этот момент мой телефон зазвонил. Настя замерла и вся обратилась в слух, словно гончая, услышавшая зайца.
Звонила Печерская — и с первых секунд, попеняв, что я не ответил на её сообщение, объявила мне, что мне крайне желательно явиться на кафедру прямо сейчас, ведь, что греха таить, все сбиты с толку, весь коллектив в растерянности, почти испуган! Чем испуган? — не понял я. Как? — поразилась коллега. Разве я не знаю? Владимир Викторович ушёл. Куда ушёл? — не сообразил я сразу. Ушёл совсем, пояснили мне: ушёл с должности, ушёл «в никуда». Да, по собственному желанию, но она доподлинно знает про звонок от Афанасия Ивановича, после которого и было написано заявление. Разговор между ними произошёл бурный, хоть это и между нами, Андрей Михайлович. Ах, знали бы вы, какие обвинения руководитель вуза обрушил на голову нашего уже прошлого начальника, и причём ни за что! Хорошо, пусть и не совсем «ни за что», где-то Владимир Викторович, возможно, и перегнул палочку — неужели сразу нужно за это распинать человека? Кто из нас без греха? Взгляд на некоторые события зависит от угла зрения, так почему надо было выбирать именно определённый угол? Многие, чуть ли не все подозревают, что всё — именно моих рук дело, точней, моих верных «абреков и кунаков». (Я едва не рассмеялся в голос: ну, конечно, Марта прекрасно подходила под описание абречки и куначки!) Даже Суворина, хоть и остаётся пока врио, немного поджала хвост. Именно в ближайшие дни, как бы не часы, и решится, кто станет новым заведующим кафедрой! Слишком, слишком беспечно я отношусь к своей карьере и к «историческим шансам», которые мне даёт жизнь! Так когда же я обрадую коллектив своим присутствием?
«Юленька Сергеевна, — ответил я примирительно, — я только что с поезда, поэтому хочу пообедать, принять ванну да выспаться. Посещение родной кафедры сегодня не входит в мои планы. Ах да, извините, совсем запамятовал: на тот вопрос, который вы передо мной поставили давеча, мой ответ — «Нет». И после этого «Нет» стоит точка. Не обессудьте! А что до «исторических шансов», то, знаете, должность руководителя структурным подразделением провинциального вуза — это не императорский престол, поэтому ваша несколько громкая фраза мне не кажется подходящей. Тоже прошу меня понять и простить. Сожалеете? Ну, а я не очень. Да, и вам всего хорошего…»
«Вот кого нужно опасаться, а не Марты! — шутливо заметил я, положив трубку. — Вот кто может пойти в атаку «прямолинейно и бесцеремонно»!»
«Я ей пойду в атаку! — пообещала мне Настя тем же тоном. — Я ей кудри-то её повыдергаю… «Кудри вьются, кудри вьются…» — знаешь такой стишок?»
— Я не уследил, какой адрес назначения назвала девушка, — продолжал рассказывать Могилёв, — и понял, что такси едет в посёлок Зимний, лишь когда мы миновали центр города. Зачем? — поразился я. Затем, пояснила мне Настя, что меня едва ли не с утра ждут мои «подданные»: они всё это время продолжали добросовестную работу над сборником, который уже близится к завершению. Но ведь руководство проекта передано Даше Синициной, то есть, пардон, Дарье Николаевне, моя-то теперь какая об этом забота? Нет же, пояснила мне спутница: всё не совсем так, как я думаю, и, возможно, меня ждёт сюрприз, на что ей намекнула Ада… Я неопределённо хмыкнул: какие ещё сюрпризы могли мне преподнести все эти, кхм, максимы-полупредатели?