Борис Гречин – Голоса (страница 11)
«Пуришкевич — это всего лишь злобный клоун, — пояснил он. — Но я на самом деле всегда хотел понять антисемитов, влезть в их туфли… Поэтому — Василий Витальевич Шульгин!»
Его выбор был одобрен недоверчивыми восклицаниями вперемешку со сдержанными хлопками.
«Камышова Марта?»
«У меня отняли Елизавету Фёдоровну, — глухо произнесла Марта. — Поэтому пусть будет Матильда Кшесинская».
«Мартуша, да ведь мы можем поменяться!» — тут же отозвалась Лиза, но Марта отрицательно покачала головой.
«Надеюсь, вы не поссоритесь из-за этого… — примирительно пробормотал я. — Кошкина Акулина, извините, Лина?»
«Коллонтай Александра, — отозвалась Лина как-то по-военному. — Я на «Ко», и она на «Ко». Ещё Коллонтай — наш рабочий человек, а не чужая содержанка».
Марта на этом месте посмотрела на Лину внимательно, серьёзно, как бы с упрёком — но ничего не сказала.
«Записал. Кошт Марк?»
«Гучков», — ответил Марк просто и чётко.
«Не могу не одобрить! — похвалил я. — Да и то, как в нашей истории без Гучкова? Орешкин Алексей?»
Алёша потерянно посмотрел на меня своими выразительными глазами с длинными ресницами. (Будь я девочкой, я бы не пропустил этого парнишку, замечу в скобках.) Признался:
«Я не знаю, простите! Это так сложно…»
«Хорошо, подумайте ещё, — согласился я. — Сухарев Иван?»
«Выбор действительно очень сложный, — начал Иван с полной серьёзностью. — Но если отвлечься от всех личных симпатий и антипатий, а у меня, фактически, нет симпатий ни к одному из предложенных, как и антипатий, то одна из ключевых фигур того времени, фигура, которая стала точкой пересечения для целого ряда сил, точкой поворота и перелома, — это генерал Алексеев».
«Спасибо, я отметил! — нечаянно я глянул на свежее личико Лизы и подумал: она вот-вот скажет о том, что у нас появился второй претендент на должность председателя клуба зануд. — Штейнбреннер Альфред?»
«Умственно, эмоционально и, так сказать, мировоззренчески мне из всех представленных ближе всего Павел Николаевич Милюков», — ответил Альфред с готовностью и даже с каким-то удовольствием.
«И очень хорошо, рад, а то без Милюкова тоже было бы скучно… Меня, правда, беспокоит, товарищи студенты — я даже готов называть вас «коллегами» на время этого проекта, — так вот, меня беспокоит, что у нас нет Государя…»
«Ну конечно, это будет Лёша Орешкин! — выкрикнула кто-то из девушек, наверное, Лиза, и все оживлённо загалдели:
«Да, в десятку!»
«Удачно, удачно!»
«Тебе бы ещё немного подкачаться, Лёха, и бороду отпустить, и будет прямо одно лицо!»
«Давайте сейчас вырежем из бумаги корону и его коронуем?»
«Не надо корону! — взмолился Алёша, приметно покрасневший. — Андрей Михайлович, пожалуйста, скажите им, что этого не нужно, не нужно превращать историческую драму в… в цирк!»
«Хорошо, безусловно, — ответил я с улыбкой. — Девочки, уймитесь, не надо бумажной короны. Но, кажется, невесомую и умозрительную корону Алексею всё же придётся принять, точно так же, как и у реального Николая Александровича не было возможности от неё отказаться».
— После мы не разошлись, а продолжили работать. Я дал группе краткую характеристику источников, вручил каждому студенту те книги, которые лучше всего описывали его героя, и предложил приступать к чтению прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, а в тетрадях делать выписки. Зашелестели страницы. Я, устроивший из аудитории подобие монастырской библиотеки, ходил между рядами и тихо радовался.
После окончания занятий я забежал на соседнюю кафедру, чтобы получить телефоны преподавателей «Истории цивилизаций» и «Эволюции системы международных отношений». Телефоны мне дали, хотя и со скрипом. Когда я вернулся на свою кафедру, мои коллеги уже все разошлись — ну, или мне так показалось. Я завязал шарф перед зеркалом — мы вешали верхнюю одежду в платяном шкафу — и тут услышал за спиной:
«Андрей Михайлович! Вы мне ничего не хотите сказать?»
Я обернулся.
Настя Вишневская сидела на диванчике в углу кафедры, и сидела так тихо, так неподвижно, что я её в первые секунды и не заметил.
«Сказать? Я, Настенька, даже и не знаю, что…» — потерялся я.
«А я на вас, Андрей Михайлович, обижена, серьёзно обижена!»
«Вот ещё, что ещё стряслось, почему?! За то, что я вам всучил часы у бакалавров?»
Настя помотала головой с серьёзным, даже строгим лицом.
«Нет, не в этом дело, мне всё равно нужно проходить аспирантскую практику, как раз очень удачно совпало. Вы ведь ещё даже денег обещали… как будто всё в мире измеряется деньгами!»
«Я не понимаю, Настя, чем я перед тобой провинился! Извините, перед вами!»
«Нет, ничего, пусть будет «тобой», мне даже нравится. Вот поглядите, Андрей Михайлович! — она встала передо мной, высокая, сильная, обычно — но не сейчас — такая физически естественная, бесстрашная в отношении своего тела, и теперь не знала, чем занять, куда деть собственные руки, будто они только что у неё выросли. Теребила пуговицу на блузке. — Сегодня весь четвёртый курс говорит о вашем проекте! Люди восхищаются, то есть кто-то завидует, кто-то чешет языки, но большинство восхищается! Ваши студенты разобрали роли!»
«Так?»
«А меня почему не пригласили? А мне почему ничего не досталось?»
Я облегчённо выдохнул.
«Что вы вздыхаете?» — спросила Настя с подозрением и откровенно невежливо.
«Я думал, какая-то беда приключилась. Настя, милый человек, я просто предположить не мог, что вам… что тебе это тоже интересно! Ведь это просто… это своего рода студенческая игра, а ты уже исследователь, будущий кандидат наук! Я даже постеснялся тебе предложить».
«И совсем зря! Вам можно играть, а мне нельзя? И что мы теперь будем делать?»
«Если хочешь, — нашёлся я, — ты можешь выбрать любое историческое лицо того времени! У тебя едва ли получится принять участие в работе группы…»
«Вот, и это тоже!»
«Но здесь-то я в чём виноват, если лекции у всех групп четвёртого курса в одно время! И, кроме того, ты целая аспирантка, а они даже ещё не бакалавры!»
«Какая ерунда!»
«… Но я обещаю все твои мысли или тексты включить в сборник», — закончил я.
«И не только в сборник, а я хочу, чтобы вы зачитывали их вслух в вашей лаборатории! — потребовала Настя. — Я хочу быть частью коллектива, насколько у меня это получится! Извините, пожалуйста, я много прошу, да? Но я ведь вас немного разгружу от работы в апреле, поэтому у меня всё-таки есть небольшое право… Дайте мне, пожалуйста, список тех, кого уже взяли!»
Я дал ей список предварительного распределения исторических персонажей, записанный в свой учительский ежедневник. Настя сфотографировала список на телефон и, вернув мне ежедневник, уставилась на фотографию, нахмурив брови. Коротко усмехнулась:
«Лёша Орешкин, значит, будет царём и страстотерпцем?»
«Но кто же лучше него подходит? Ты на меня не сердись, Настя, пожалуйста», — попросил я.
«И вы на меня тоже. Не знаю сама, что на меня нашло… но для меня это важно! Я подумаю до конца выходных, Андрей Михайлович, можно? — Настя бросила взгляд на наши кафедральные часы и спохватилась: — Ой, как уже поздно! Побегу домой — простите!»
Тут мой рассказчик сам бросил взгляд на часы и спохватился в свою очередь:
— А ведь и правда поздно! Боюсь, я вас задерживаю и утомил.
— Я бы оставался и дольше, но гость должен и меру знать, — согласился я. — А между тем мы только начали!
— Моя жена гостит у своих родителей и вернётся что-то через неделю, — ответил Могилёв. — Я буду очень рад видеть вас у себя по вечерам, хоть даже каждый вечер, если только у вас хватит терпения добраться до конца моей истории.
— Безусловно, хватит, но я буду бессовестно злоупотреблять вашим временем, — заметил я.
— Мне несложно им поделиться, тем более что вы дали мне сегодня возможность понять, как я истосковался по слушателям. Так что, до завтра?
Мы обменялись телефонами. Андрей Михайлович вызвался проводить меня до автобусной остановки. По пути к ней мы некоторое время молчали, пока он не заговорил:
— Вам знакомы стихотворные строки, которые один современный автор приписывает нашему последнему Государю?
— А разве тот писал стихи? — поразился я.
— Нет, это литературная мистификация, конечно. Хотя… Вообще, в самом слове «мистификация» уже содержится нечто ненадёжное и не отвечающее сути дела. Кутузов в «Войне и мире», к примеру, разговаривает с Андреем Болконским, воображаемым существом, заметьте, если быть столь же дотошным, как мой бывший студент Штейнбреннер. Болконского, каким его увидел Толстой, в отечественной истории нет. Пётр Михайлович Волконский, через «В», был хорошим генералом, отличным штабистом, но, думаю, совсем не тем интересным и загадочным мужчиной, который вскружил голову Наташе. Значит ли это, что весь текст романа, связанный с Кутузовым, является мистификацией? А сам князь Андрей, про которого уже целые поколения школьников написали свои сочинения? Болконского нет, но вот эти сочинения — часть нашей истории. Поэтому чтó на самом деле является правдой?
— Вы меня убедили, — согласился я.
— А я не убеждал! Я сеял сомнения.