Борис Гречин – Евангелие Маленького принца (страница 10)

Мои одноклассники о таких вещах не задумываются, и мои вопросы им смешны. А мне смешно то, что для них важно. Всё в их жизни – ненастоящее, и они сами словно пластмассовые, что девочки, что мальчики. Чувствуешь себя какой-то Клариссой МакЛеллан… Это вообще лечится? А надо бы уже лечиться, потому что уже через год школа кончится, начнётся дивный новый мир взрослой жизни. Те же, извините, testicles3, только вид сбоку.

Родители – бесконечно милые люди. Но родители любого человека – это как, простите, его рука или нога. Вы же не советуетесь со своей рукой или ногой? А если советуетесь, у меня для Вас плохие новости.

Последняя фраза была зря. Но оставлю.

У меня к Вам предложение. Давайте однажды встретимся, погуляем по городу? Вы мне расскажете про свою жену, которая от Вас ушла, я снова, как в прошлый раз, ляпну что-нибудь бестактное в попытке утешить…

Послушайте, ведь и Вам было шестнадцать лет! Как Вы их прожили? Дрались с кем-нибудь? Защищали кого-нибудь? (Кого в этой жизни нужно защищать?) Слушали какой-нибудь trash, курили траву, или что у вас там было в «святых девяностых»? Простите эти глупые вопросы, но я хочу знать, я очень хочу это всё знать.

Вот мой телефон: [номер телефона]. К нему привязаны мессенджеры. Не стесняйтесь, пишите. Кстати, пользуюсь электронной почтой первый раз в жизни. Чувствуешь себя взрослым человеком, забавно.

Вы, наверное, удалите моё письмо не читая. Ну и всё, второй попытки делать не буду. Но если не удалите, то считайте, что это – сигнал о помощи. Три точки, три тире, три точки. Потому что иногда бывает очень плохо, очень плохо.

Теперь думаю, как подписаться. У меня явные проблемы с принятием своего имени, через два-три года, подозреваю, это кончится, но пока не кончилось. Поэтому, чтобы ещё усугубить, подписываюсь

Не сердитесь, пожалуйста, если что-то было грубо. Мне шестнадцать с половиной, я даже не понимаю, какие именно вещи грубы. Хотелось бы, чтобы и это кто-то объяснил…

Вот такое послание, одновременно дерзкое и трогательное, читая которое, я и хмурился, и улыбался. Действительно, совсем ещё «мальчик», как этот Карлуша сам себя аттестовал во втором абзаце, но я в его возрасте, конечно, так много о жизни не думал (и не надумывал). Мы, дети девяностых, были грубей и проще. Какой из меня воспитатель для десятиклассников? А между тем отвечать что-то нужно: мы ведь «в ответе за тех, кого приручили», и оттого, что эту фразу за последние семьдесят лет истаскали все, кому не лень, она ведь не потеряла своей правдивости. А я его, похоже, приручил тем единственным разговором, даже странно. Неужели я этому пареньку рассказал про Кристину? Да уж…

Стоило мне вспомнить про Кристину, как от неё, вы не поверите, пришло сообщение.

Ты очень занят сегодня утром? Если нет, я бы к тебе зашла?

2

Кристина за два года почти не изменилась: чёрные волосы приглядно уложены, губы слегка тронуты помадой. Всё та же стройная фигура, узкая талия. Вокруг глаз морщинки… Бывшая жена подставила мне щёку для поцелуя на французский манер.

– Ты хорошо выглядишь, – сообщила она мне, оглядев меня с головы до ног. Взгляд был более придирчивым, чем слова, и более критичным. – Чем занимался?

– Так я тебе сейчас возьму и расскажу, чем я занимался два года, за которые ты даже не позвонила, – ляпнул я вдруг совсем не то, что собирался сказать. Я, конечно, хотел, чтобы этот упрёк прозвучал шутливо. Не знаю, насколько у меня это удалось в действительности. Судя по всему, нет, потому что её брови удивлённо поползли вверх:

– А должна была?

– Нет – так и я не должен отчитываться.

– Ну зачем ты, зачем, я совсем не с таким настроением приехала… Пройдём в гостиную, а то что мы застряли в коридоре? Древний у тебя диванчик – от прошлых хозяев остался? Женщины, судя по дивану, у тебя так и не появилось… Так вот, – она присела, этим предлагая присесть и мне. – Так вот, Олег… Даже не знаю, как начать: фу, глупость! Подожди, соберусь с мыслями…

Я… тоже долго думала о том, что с нами тогда произошло, – продолжила Кристина спустя полминуты. – Говорю «тоже», потому что и ты, кажется, искал причины, в своём стиле, в материалистическом…

– Да, вот такой я бездуховный человек, представь себе, – снова не удержался я от реплики, и снова брякнул не то, что хотел.

– Ну, началось опять: зачем ты на мне отыгрываешься? Это неумно, и неблагородно, и вообще… Я нашла духовника, Олег. Он дал, и продолжает давать, ответы на мои вопросы! Если бы ты знал, как он мне помогал всё это время!

– Ну что же, искренне рад, – пробормотал я.

– Не очень искренне, возможно, судя по тону голоса… Вот, ты и меня заразил своей мстительностью, а не хотела! Плохо, плохо… Но на все мои вопросы он ответить не может.

– Почему? Кстати, прости, отвлекусь: он в каком храме служит?

– Савелий Иванович не служит, – пояснила Кристина. – Он действительно был настоятелем – забыла, где, мне говорили, – но попросил разрешения владыки уйти на покой по здоровью. Он сейчас руководит издательством православной литературы.

– А так разве можно? – усомнился я.

– Что можно – руководить православным издательством?

– Нет! Как же это… окормлять духовных детей, выйдя на покой?

– Конечно, можно – какое у тебя армейское, казарменное представление о церковной жизни! Диву даюсь, Олег… Ты меня спросил, почему Савелий Иванович не может ответить на все вопросы. Потому, что для этого нужны двое.

– Двое?

– Оба родителя безвременно… погибшего ребёнка. Кстати, он считает, что родовой грех матерей обычно проявляется на сыновьях, а отцов – на дочерях.

– А где об этом написано? – скептически уточнил я.

– Нигде об этом не написано, это частное богословское мнение, но… Ты мне, похоже, не веришь?

Я встал с дивана и подошёл к окну, повернувшись к ней спиной.

– Я не то чтобы не верю, Кристина, просто ты так неожиданно сваливаешься на мою голову с просьбой взять и немедленно тебе поверить…

– Я не прошу немедленно…

– Ты хочешь вместе со мной поехать к этому своему отцу Савватию, чтобы он тебе ответил на твои вопросы, переложил всю вину на меня и снял камень с твоей души? – понял я наконец.

– Савелию Ивановичу, Олег, Савелию, не перепутай, пожалуйста, не назови его в лицо Савватием… Ну да! Ты так резко формулируешь это всё, такими недружелюбными словами, что мне становится стыдно – а я вроде бы ничего плохого тебе не сделала…

– Чем бы дитя ни тешилось… – вздохнул я: в конце концов, суббота была выходным днём. – И когда отец Савелий хочет нас видеть?

– Ой, ты правда согласен? – Кристина радостно всплеснула руками. – Если бы ты согласился, то… сегодня. Если честно, он нас пригласил к себе на сегодня, и именно двоих…

Я усмехнулся этой наивной православной бесцеремонности. Пояснил свою усмешку:

– Так с этого и надо было начинать!

– А я и пыталась, Олег! Ты мне просто слова сказать не давал…

3

Православное издательство «Кирилл и Мефодий» находилось на первом этаже дома современной постройки, с разноуровневой крышей, выступами, колоннами, эркерами, так что сложно было составить представление об облике здания и замысле архитектора. В названии издательства, как объяснила мне Кристина по дороге, имелась отсылка к фамилии главного редактора.

Савелий Иванович Мефодьев принял нас в своём кабинете, не огромном, но из-за малого количества предметов мебели казавшемся просторным. В кабинете имелся рабочий стол (задвинутый в угол и чисто прибранный: похоже, пользовались им редко), большое покойное кресло (в него опустился хозяин), короткий диванчик для посетителей (его отвели нам) да торшер – больше ничего, если не считать полок с книгами и документами. На каждой стене помещалась застеклённая фотография одного из русских монастырей – или, возможно, это был один и тот же монастырь, снятый с разных ракурсов и в разное время года. Остроумно и, пожалуй, стильно; я не мог дать себе отчёта в том, почему это оформительское решение слегка раздражало. Икон, против обычного православного обыкновения, не имелось. Может быть, иконы в рабочем кабинете и правда лишние…

Что-то неуловимо смущало – ну да, вот это единственное небольшое окошко высоко под потолком, непрозрачное: про него нельзя было сказать с уверенностью, чтó за этим окном – улица или просто ниша с лампочкой.

«Ты здесь гость, – напомнил я себе, – поэтому критиковать – не твоё дело. Твои иконы кому-то тоже, наверное, кажутся безвкусными. Помалкивай!»

Сам Савелий Иванович производил, скорее, приятное впечатление. Уж не знаю, почему по дороге я вообразил, что он будет этаким прилизанным вертлявым красавчиком. И близко не угадал: грузное телосложение, рост почти исполинский, большая голова; окладистая борода, начавшая седеть, но ещё достаточно чёрная; выразительная прямая осанка. Некто вроде Тургенева в возрасте или, может быть, русского купца дореволюционных, даже дораскольничьих времён. Мне пожали руку широким мощным движением, пригласили садиться. Мы с бывшей женой сели бок о бок, еле-еле поместившись на диванчике вдвоём.

– Кристина мне про вас рассказывала, – открыл беседу главный редактор.

«Голос у него тоже приятный, – отметил я. – Этакий рокочущий басок, но негромкий». Вслух признался:

– А мне про вас, Савелий Иванович, рассказали только сегодня утром.