Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 72)

Для Думы такая отсрочка давала возможность попытаться еще раз добиться приезда королевича в Москву и благодаря этому заключить соглашение с восставшими[1298] и сохранить свое традиционно высокое положение в русском обществе. Войско, находившееся в самом центре огромной чужой страны и с каждым днем ощущавшее растущую враждебность местного населения, как бы стихийно ощущало нереальность тех планов подчинения России, которые разрабатывались в королевском лагере под Смоленском. Войско было недовольно тем, что подписанный договор не выполняется и что король, следуя своим личным интересам (желая сам сесть на русский трон), поставил войско в опасное положение. В записках Мархоцкого встречаем сообщение о том, что на военном совете в январе 1611 г. предлагали послать под Смоленск и просить короля скорее прислать сына в Москву[1299]. В то время офицеры гарнизона не решились на то, чтобы «учить короля, как он должен войну кончить». Но позднее, когда положение стало совсем угрожающим, войско 23 февраля н. ст. направило к королю своих послов, чтобы поставить его в известность о начавшихся волнениях в стране, причиной которых стала задержка с приездом нового государя и известие, что «Ваша королевская милость королевича его милость государем этому народу дать не хочешь». Так как король не выполняет условий соглашений и одновременно не присылает помощи, то, писали из войска, «Ваша королевская милость ничего себе больше от нас ожидать не должны»[1300]. Так настроенное войско могло заставить Госевского пойти на переговоры с Ляпуновым. Что касается самого Госевского, то, возможно, он стремился прежде всего выиграть время, чтобы затем, получив подкрепление, разговаривать с восставшими на языке оружия.

Осуществление этого плана сорвало вспыхнувшее в Москве восстание. В рассказах русских исторических произведений о Смуте с редким единодушием излагается версия о том, что польско-литовское войско и русские изменники планировали массовую резню населения Москвы и убийство патриарха на Вербное воскресенье (17/27 марта)[1301].

В определенном противоречии с этой версией находятся свидетельства польских офицеров в упомянутых выше записках М. Мархоцкого и С. Маскевича, свидетельствующие, что польско-литовские военачальники стремились избежать столкновения с населением большого города[1302]. К тому же следует учитывать, что определенные надежды войско, конечно, возлагало на посольство к Ляпунову.

Однако такие утверждения появились на страницах русских исторических сочинений неслучайно. В записках М. Мархоцкого отмечено, что в день праздника «боярин Салтыков» — Михаил Глеб. Салтыков, глава тайных сторонников Сигизмунда III, сказал: «Вам сегодня Москва дала причину, а вы их не били, так они вас в следующий вторник будут бить, а я того ждать не буду, взяв свою жену, поеду к королю». К этим высказываниям М. Мархоцкий дал следующий комментарий: М. Г. Салтыков ожидал, что во вторник к городу подойдут отряды Ляпунова, и поэтому предлагал напасть на жителей Москвы до того, как они соединятся с восставшими[1303]. Таким образом, для возникновения подобных слухов была реальная причина — русские «изменники» действительно носились с планами превентивного избиения жителей города[1304]. Приведенные здесь высказывания Салтыкова показывают, что желание делать карьеру при поддержке Сигизмунда привело, по крайней мере наиболее активных людей из круга тайных сторонников короля, к полному разрыву духовной связи со своей страной и народом.

На следующий день после Вербного воскресенья пришли, по свидетельству С. Маскевича, сообщения лазутчиков, что к городу с трех сторон приближаются русские войска, и на военном совете было принято решение выйти в поле против неприятеля. Но это решение не было выполнено, так как во вторник утром в Москве начались волнения[1305]. Следует согласиться с проницательным замечанием М. Мархоцкого, что начавшиеся столкновения не соответствовали интересам ни польской, ни русской стороны, так как объективно жители Москвы были заинтересованы в том, чтобы соединить свои силы с войсками Первого ополчения[1306]. Однако сведения о близком приходе войск Ляпунова стали известны не только польским военачальникам, но и жителям Москвы. Как записал современник и участник событий ученый грек Арсений Элассонский, сторонник боярского правительства, «глупые без роду из народа… с радостию и великим голосом кричали: "Пришел Прокопий Ляпунов!"»[1307]. Накапливавшаяся ненависть к иноземным солдатам прорвалась наружу. Столкновения, начавшиеся с того, что один из офицеров стал заставлять извозчиков в Китай-городе поднимать пушки на одну из башен[1308], быстро переросли во всеобщее побоище. По свидетельству Арсения Элассонского, в столкновениях с поляками участвовали слуги многих боярских дворов вопреки приказам своих господ[1309]. Столь узкой оказалась общественная поддержка Думы даже в самой столице в первый день волнений. Как вспоминал позднее А. Госевский, поднявшие восстание «черные люди» «посланцев боярских лаяли и их побить хотели»[1310].

Бой продолжался до ночи, и польско-литовское войско вынуждено было отступить за стены Кремля и Китай-города[1311], «а Белый и Деревянный городы со всем большим народом москвичи осели, в набаты и в колоколы всю ночь били»[1312].

В среду утром бояре попытались добиться прекращения волнений. Сведения об этом эпизоде известны лишь польским источникам, но их информация находит подтверждение в независимом сообщении Арсения Элассонского. Как вспоминал в 1615 г. А. Госевский, «большие бояре вси, князь Федор Иванович Мстиславской с товарыщи, выехав в Белый город, хотели уговором кровь унять»[1313]. Что услышали бояре в ответ на уговоры, А. Госевский не сообщил, но об этом можно узнать из сохранившегося сообщения о восстании офицера из полка М. Струся. Восставшие поносили их («лаяли»), крича: «Жиды вы, как и литва, скоро мы их и вас шапками закидаем и рукавами выметем». Несколько по-иному переданы слова восставших Арсением Элассонским: «Пришел Прокопий Ляпунов, сегодня и завтра мы всех вас истребим»[1314]. Оба сообщения, как видим, не противоречат, а скорее дополняют друг друга. По свидетельству Госевского, восставшие стали стрелять в членов Думы, и те были вынуждены удалиться, не сумев ничего сделать.

Опасаясь поражения в борьбе с численно превосходящим противником, польско-литовское войско, чтобы взять верх, прибегло к тому же способу, что и крымская орда при осаде Москвы в 1571 г., и начало жечь город. К концу среды значительная часть города уже была охвачена пожаром, и ночью было светло, как днем, но войско и в четверг продолжало поджигать дома. Как отметили и М. Мархоцкий, и С. Маскевич, продолжать поджоги советовали «расположенные к нам бояре», чтобы противник не мог использовать постройки для возведения укреплений[1315]. По сообщению «Нового летописца», «Михайло Салтыков первой нача жечь двор свой»[1316]. Начался грабеж города, который покидало население[1317]. Как сообщал сын боярский Алексей Безобразов, доставивший королю донесение А. Госевского о восстании, солдаты «бросились в Китай-город, церкви, купеческие лавки, которые тут очень обильны (товаром) были, дворы боярские и всю крепость разграбили и ободрали»[1318]. С пятницы к сожженной и разграбленной Москве с разных сторон стали подходить русские войска[1319]. Записанное в королевской канцелярии сообщение А. Безобразова начиналось словами, которые как бы раскрывали основной смысл происшедших событий. По его словам, против короля выступили все, кроме «нескольких или десятка думных бояр, начиная с патриарха злого человека… почти вся Москва»[1320]. Таким образом, между всем русским обществом, кроме кучки бояр, сидевших с польско-литовским гарнизоном в осаде в Кремле, и Польско-Литовским государством начался открытый конфликт, принявший форму вооруженного противостояния.

Правда, в то время, когда войска Первого ополчения подходили к Москве, восстание еще не охватило западных уездов Русского государства.

В первые месяцы 1611 г., когда большая часть страны уже была охвачена восстанием, дети боярские Бельского, Вяземского, Великолукского, Дорогобужского, Можайского, Пусторжевского, Ржевского, Смоленского и Торопецкого уездов продолжали получать грамоты на владения в королевской канцелярии под Смоленском[1321].

По-видимому, началом перемен стал переворот в Великом Новгороде. Как сообщали сами новгородцы, присоединившись к ополчению, они отправили грамоты в Псков, Ивангород, Торопец, Великие Луки, Невель, Порхов, Заволочье, «чтоб стали с нами вместе»[1322]. После этого восстание стало охватывать и западные уезды. Выше уже упоминалось о посылке из-под Смоленска Яна Войны Есенского управлять от имени короля Великими Луками. Как выясняется из грамоты, выданной ему Сигизмундом III 23 ноября 1611 г., он «за зменою людей московских на том же замку в вязенью у них был»[1323]. Стали резко меняться и настроения детей боярских на Смоленщине.

О том, насколько серьезные и глубокие перемены произошли в настроениях местного дворянства, лучше, чем что-либо другое, свидетельствует тот факт, что один из наиболее преданных сторонников Сигизмунда III Иван Никит. Салтыков решил не только оставить службу королю, но и возглавить начинавшееся восстание. Появившись в лагере под Смоленском в конце января 1611 г., он требовал от великих послов, чтобы они, выполняя приказ Думы, подчинились распоряжениям короля, набрасывался на них «с бранью»[1324]. По-видимому, за эти заслуги 14 февраля н. ст. король пожаловал ему боярский сан[1325]. Еще 4 апреля он убеждал «великих послов» «делати о Смоленску» «по боярским грамотам»[1326]. Неудивительно, что именно Салтыкова нашли нужным поставить во главе похода против восставших[1327]. Вместе с ним в поход было отправлено много «людей смольнян и других городов»[1328] и отряд «литовских людей». Когда войска отошли достаточно далеко от Смоленска, «литовские люди» на ночлеге были перебиты спящими. Единственный оставшийся в живых был отправлен с грамотой к Сигизмунду III. Согласно польскому сообщению об этом событии, И. Н. Салтыков требовал, чтобы король ушел из-под Смоленска, в противном случае будут перебиты все польско-литовские люди, находящиеся в Москве, «и твою землю литовскую будем также пустошить, как и ты нашу»[1329].