Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 55)
В грамоте 1617 г. на Пунскую державу, составленную, когда А. Госевский стал уже писарем Великого княжества Литовского, т. е. явно при участии самого заинтересованного лица, в перечне его заслуг указывалось, что, когда его послали в Москву, «строптивость народу московского он осмотрительной скромностью… предусмотрительно и умело умерял и сдерживал… своими уговорами, гуманностью и благоразумными поступками смягчал обычную ненависть этого чужого и невежественного народа к народу польскому и литовскому в его коварных замыслах», но не его вина, что его «разумные советы не могли смягчить бесчеловечности и обычаев московских»[950]. Однако в противоречии с этой идеальной автохарактеристикой донесение из Великих Лук, подробно проанализированное в одном из предшествующих разделов работы, которое А. Госевский написал в самом начале его деятельности в годы Смуты, рисует велижского старосту как жесткого и циничного политика, который, зная, что истинные цели, которые преследуют его начальники, не соответствуют устремлениям и желаниям русских людей, готов их сознательно вводить в заблуждение, обманывать, чтобы достичь поставленных целей.
Одной из задач, поставленных перед Госевским, было, как уже отмечалось, искать в Москве опору для политики короля в кругу приверженцев Мстиславского, привлекая их обещаниями пожалований. Однако еще большая роль в осуществлении этих планов отводилась находившимся в королевском лагере бывшим сторонникам Лжедмитрия II, участвовавшим в заключении февральского договора. Отношения короля Сигизмунда III и его окружения с этой группой людей на протяжении весны-лета 1610 г. пережили определенную эволюцию. Еще в феврале 1610 г. глава этой группы людей — боярин М. Г. Салтыков, о чем говорилось в одном из предшествующих разделов работы, доказывал, что русское общество может принять Владислава, но не согласится подчиниться власти Сигизмунда III. Теперь этот круг людей уже был готов содействовать планам передачи власти над Россией в руки короля. Очевидно, к этому времени у них уже сложилось убеждение, что лишь при поддержке короля они смогли бы занять видное место в рядах русской политической элиты.
О роли, которая отводилась этим людям в осуществлении королевских планов, говорит уже тот факт, что именно один из них, Федор Андронов, был отправлен с королевскими инструкциями в Москву за несколько дней до отъезда туда А. Госевского. Хотя М. Г. Салтыков отзывался о нем с презрением как о «простом» человеке («отец его в Погорелом городище торговал лаптями»[951]), этот уроженец Погорелого городища был в действительности богатым купцом, который вел крупные дела и породнился с рядом московских гостей; при Борисе Годунове его взяли в гостиную сотню[952]. Видимо, тогда он узнал, какие возможности для обогащения может принести обладание постами в государственном аппарате, и затем постарался воспользоваться теми возможностями для административной карьеры, которые открылись перед ним в бурные годы Смуты. При Лжедмитрии II он сумел возглавить Приказ Большого Прихода, ведавший сбором основных государственных доходов в царскую казну[953]. С первым бегством Самозванца в Калугу он этот пост утратил и рассчитывал вернуться к управлению русскими финансами с помощью Сигизмунда III.
Ф. Андронов прибыл в Москву за несколько дней до заключения августовского договора и после подписания соглашения направил литовскому канцлеру Льву Сапеге письмо с советами, как следует действовать в сложившейся ситуации. Он признавал, что при настроениях населения Москвы («мало их, кто бы бунтовщиком не был») можно было заключить только такой договор, какой заключил гетман. Однако к этому документу не следует относиться серьезно, его подписание следует использовать для организации в Москве перемен, благоприятных лишь для королевских планов.
Польские войска, по его мнению, следовало удержать под Москвой, к ним русские «слуги его королевской милости» должны присоединить организованную ими военную силу — «колко тысяч стрелцов и казаков» «для бунтовства», т. е. подавления возможных беспорядков. Следовало бы также принять меры для устранения из Москвы всех тех «бунтовщиков», которые могли бы оказать противодействие осуществлению королевских планов, прежде всего наиболее ревностных сторонников царя Василия («которые туто были при Шуйском и болши броили, нежели сам Шуйский»). Особенно важным делом он считал смену руководства в приказах, чтобы там сидели люди, «которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы». Все эти перемены создали бы благоприятные условия для прибытия в Москву Сигизмунда III[954]. Возможно, приложением к этому письму служил опубликованный недавно И. О. Тюменцевым список наиболее ревностных сторонников Василия Шуйского из числа членов Боярской думы, высших чинов «государева двора» и дьяков, сидевших в приказах, «Московского государства ушники, которые Московское государство в разоренье и в смуту привели при князи Василье Шуйском»[955]. С этими же планами «чистки» связан, вероятно, и сохранившийся в одной из книг Литовской Метрики список из 39 смоленских помещиков («
В заключение письма Ф. Андронов просил пожаловать Степана Соловецкого, как и он, бывшего дьяка Лжедмитрия «из торговых мужиков»[957]. В дневнике похода Сигизмунда III Степан Соловецкий упоминается как человек, прибывший 3 сентября н. ст. в королевский лагерь с сообщением о заключении августовского договора и об отправке из Москвы к королю «великих» послов[958]. Очевидно, С. Соловецкий и привез с собой письмо Ф. Андронова.
К тому времени, когда С. Соловецкий выезжал из Москвы, там помимо Андронова появилась целая группа знатных тушинцев. Вместе с армией С. Жолкевского пришел под Москву Иван Мих. Салтыков. Затем, как следует из письма Сигизмунда IIІ С. Жолкевскому, написанного в начале сентября 1610 г., вместе с А. Госевским под Москву были отправлены «московские бояре», которые должны были своими советами помочь гетману при ведении переговоров[959], очевидно, имелись в виду наиболее знатные лица из числа бывших сторонников Лжедмитрия II, находившихся в смоленском лагере. Их имена можно узнать из рассказа «Нового летописца» о том, как после заключения августовского договора в Успенский собор пришли к патриарху и стали уговаривать его согласиться на избрание Владислава «богаотметъники Михайло Салтыков да князь Василей Масальской с товарыщи». Таким образом, вместе с Госевским под Москву приехали действительно наиболее знатные среди бывших тушинцев — бояре М. Г. Салтыков и кн. В. М. Масальский. В рассказе далее упоминается тушинский окольничий Михаил Андр. Молчанов, которого патриарх велел выгнать из церкви как «еретика». В том же рассказе упоминается еще ряд людей, которые впоследствии, по пророчеству патриарха, умерли «злой смертью», — тушинский окольничий кн. Федор Фед. Мещерский, Григорий Кологривов и тушинский дьяк Василий Юрьев[960]. В сообщении Жолкевского о волнениях в Москве перед вступлением в нее польских войск упоминается как активный участник событий бывший думный дьяк Лжедмитрия II Иван Тарасьевич Грамотен[961]. Таким образом, сразу после подписания августовского договора в Москве появилась целая группа бывших приверженцев Лжедмитрия II, прежде всего из числа тушинской знати. Эти люди, как и Андронов, должны были изучать положение в Москве и давать свои советы королю. Как представляется, их посланцем был Михаил Молчанов, прибывший в королевский лагерь вместе со Степаном Соловецким[962].
По-видимому, после обсуждения поступивших предложений в королевском лагере были приняты решения, получившие отражение в ряде документов, вышедших из королевской литовской канцелярии в начале 20-х чисел сентября н. ст. 1610 г. и в письме, которое 1 октября н. ст. король отправил А. Госевскому. В письме король выражал удовлетворение тем, что в Москве есть люди, которые хотят присягать королю и «говорят, что сделали бы это еще под столицей, если бы знали, что такова наша воля». При помощи таких людей, писал король, «наше предприятие может быть доведено до конца»[963].
Упоминание о людях, находившихся «под столицей» явно имеет в виду бывших сторонников Лжедмитрия II, некоторое время находившихся в военном лагере под стенами русской столицы. Круг этих людей, как установил уже С. Ф. Платонов, позволяет полнее очертить грамота Сигизмунда III от 21 сентября 1610 г., адресованная «боярам нашим и окольничим и дворянам и дьяком думным великого государства Московского»[964]. В этой грамоте король приказывал («приказуем вам») вернуть дворы в Москве и «животы», захваченные Шуйским, и назначить «четвертное жалованье по их окладу» группе людей, «которые приехали к нашему королевскому величеству и почали служити преж всех». Это — бывшие тушинские бояре Михаил Глеб. Салтыков, кн. Василий Мих. Масальский, Никита Дм. Вельяминов, окольничие Михаил Анд. Молчанов, кн. Федор Фед. Мещерский, Тимофей Вас. Грязной, кравчий Лев Плещеев, думные дьяки Иван Тарас. Грамотен, Федор Ив. Андронов, Иван Ив. Чичерин и дьяки Степан Соловецкий, Овдоким Витовтов, Федор Апраксин, Василий Юрьев. Стоит отметить, что в грамоте члены «воровской» думы — бояре и окольничие — названы с теми званиями, которые были ими получены у Лжедмитрия II.