Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 57)
Все распоряжения Сигизмунда III о пожаловании «чинов» и земель, о том, что Боярская дума должна решать дела только вместе с Госевским, были совершенно незаконными. Августовский договор не предоставлял никаких прав по управлению Россией отцу будущего монарха, более того, и сам Владислав не мог выступать в этой роли, пока не будут окончательно выработаны условия, на которых новый монарх будет управлять Россией. Однако никакого серьезного сопротивления эти распоряжения не встретили и были приняты Боярской думой к исполнению.
Правда, некоторые осложнения все-таки возникли. Интересное свидетельство на этот счет сохранилось в записках М. Мархоцкого. Оно касается реакции на пожалование чина окольничего Ивану Никитичу Ржевскому. И. Н. Ржевский доставил соответствующий королевский «лист» в Москву, где он был зачитан на заседании Думы. Как отмечает Мархоцкий, на заседании присутствовал А. Госевский, так как он постоянно бывал на таких заседаниях, был там и сам мемуарист. Стоит отметить присутствие не только А. Госевского, но и польских офицеров на заседаниях высшего органа государственной власти России. С резкой репликой по поводу назначения выступил боярин князь Андрей Вас. Голицын. Один из мотивов его записанного Мархоцким выступления — возмущение тем, что «людей малого положения с нами, великими, верстают, как с равными»[981].
Надо отметить, что назначение Ржевского в действительности не было чем-то необычным на фоне практики пожалований в думные чины, начало которой было положено Лжедмитрием I и которая получила продолжение при Василии Шуйском, когда в Думу стали назначаться представители фамилий, члены которых никогда ранее не заседали в Думе. Примером может служить пожалование царем Василием 2 февраля 1608 г. «чина» окольничего Артемию Вас. Измайлову[982], происходившему, как и Ржевские, из семьи рязанских детей боярских. Такая политика закономерно вызывала недовольство старинной знати, подчеркивавшей подлинный, истинный характер своего боярства. Как говорил брат князя Андрея, Василий Вас. Голицын (эти слова в иной связи уже приводились выше), явно противопоставляя себя подобным выдвиженцам, «по божьей милости отца моего и деда из Думы не высылывали… и не купленное было у нас боярство[983] и не за Москвою в бояре ставлены»[984]. Эта практика вызывала к себе настороженное внимание и недовольных лиц второго плана, считавших себя более достойными, чем те, которых вопреки традиции ввели в состав Думы. Именно в это время, в конце 1610 — начале 1611 г., один из таких людей, Василий Ром. Алферьев, написал сочинение, в котором старательно собрал материал о таких назначениях, подчеркивая, что целый ряд таких людей «ис предков в боярех и окольничих не бывали» и менее знатны, чем Алферьевы[985]. Острота реакции кн. А. В. Голицына, возможно, была связана с тем, что старинная знать ожидала от нового монарха возвращения к традиционным порядкам.
С этой точки зрения целый ряд черт в поведении новой власти вызывал недовольство в этой среде. Ряд данных, касающихся этой стороны дела, обнаруживается в материалах, подготовленных для переговоров под Смоленском в 1615 г. В этих материалах неоднократно подчеркивалось, что король поставил во главе Русского государства «не из рады своего знатного пана, обычного человека старосту велижского»[986]. В этом решении поставить во главе Думы человека, не равного им по положению, бояре с основанием могли видеть проявление известного пренебрежения к себе. Это пренебрежение ощущалось тем сильнее, что хороню была известна связь Госевского с литовской канцелярией — он, согласно московскому пониманию, «со Львом Сапегой был в подьячих»[987]. Если в Речи Посполитой работа в канцелярии была этапом нормальной карьеры, которая в дальнейшем могла привести на самые высокие государственные должности, то в Московской Руси дело обстояло иначе — здесь работа в канцелярии была делом дьяков и подьячих, представителей социальной группы, стоявшей на лестнице социальной иерархии гораздо ниже тех знатных родов, к которым принадлежали члены Думы.
Недовольство, как видно из тех же материалов, вызывало и поведение присланного королем в Москву «торгового детины» Федора Андронова. Обращаясь к А. Госевскому, составители этих материалов писали от имени бояр: «Нихто нас так при прежних великих государех наших не бесчещивал, что тот детина Фетка Ондронов, а ты его на то на все попускал. А только б не ты, и ему было как на то помыслить, что ему было против нас говорить и нас бесчестить»[988]. Поведение Андронова было настолько вызывающим, что М. Г. Салтыков нашел нужным обратиться к Льву Сапеге с жалобой на то, что «многие люди… оскорблены по приговору торгового детины Федора Ондронова». Он также жаловался на то, что велижский староста Андронову «потакает, а меня безчестит и дел делати не дает». С явным преувеличением он даже утверждал: «Со Мстиславского с товарищи и с нас дела посняты, а на таком правительство и вера положены»[989].
Таким образом, с точки зрения настоящей знати, традиционные нормы отношений новой властью в целом ряде пунктов были нарушены, и выступление А. В. Голицына было выражением ее недовольства.
К этому, однако, отнюдь не сводилась «великая кривда», которую, по словам кн. А. В. Голицына, русская сторона терпит от «поляков». Главное — это то, что королевич, которого избрали государем, не приехал, а в роли правителя России фактически выступает король: «Именем королевским, а не его грамоты к нам пишут, именем королевским земли и должности дают». Такому ненормальному положению должен быть положен конец: или пусть такие действия прекратятся, или пусть русские люди будут свободны от своей присяги новому государю. Хотя, по наблюдениям М. Мархоцкого, недовольны были многие, лишь кн. Андрей, человек, по его оценке, «
Таким образом, несмотря на свое недовольство целым рядом шагов новой власти, Боярская дума не выступила открыто против действий отца будущего монарха и его представителя в Москве.
На ненормальность положения, когда король Сигизмунд III раздает грамоты на русские земли, обратили внимание и «великие послы», еще находясь на дороге к Смоленску. Однако во время переговоров этот вопрос был поднят только один раз, на встрече 2/12 ноября. Послы, ссылаясь на то, что по августовскому договору «польским и литовским людям у всяких земских дел в приказех не быти и не владети», выразили удивление тем, что «ныне, и до государя нашего прихода, поместья и вотчины дают». Однако прекратили спорить, когда Лев Сапега заявил: «Государь наш московских людей, прибегающих к его милости, от себя не отгоняет, да и кому ж до прихода королевичева жаловать, как не его величеству»[991]. Послы пытались противодействовать политике короля, но делали это тайно: рассылали грамоты, чтобы к Сигизмунду III «бити челом о поместьях и всяких делах не ездили». Стоит, однако, отметить, что, когда об этих действиях стало известно «панам» и они стали предметом обсуждения, послы не заявили о незаконности пожалований короля, а лишь заметили, что это «может весь народ привести в сумнение»[992].
Таким образом, следует констатировать, что политическая элита, стоявшая в это время у кормила правления, хотя и понимала незаконность действий Сигизмунда III, не пыталось сколько-нибудь энергично им противодействовать. Чем же объяснить то, что политическая элита русского общества в важный, переломный момент оказалась неспособной отстаивать коренные интересы страны?
С. Ф. Платонов в понимании происходящего шел за заявлениями московских бояр на переговорах 1615 г. Бояре тогда заявляли А. Госевскому, что власть в Москве находилась в руках А. Госевского и его «советников» — бывших тушинцев, а все остальные члены Думы чувствовали себя «все равно что в плену», они «в то время… живы не были». Как темпераментно писал исследователь, «вокруг поруганного боярства и ниспровергнутой Думы начиналась политическая вакханалия меньшей "братьи", желавшей санов, власти, богатства и думавшей, что ей легко будет завладеть Москвой путем унижения и низменного раболепства перед иноверным победителем»[993]. Упомянутую здесь «меньшую братью» ученый отождествлял с выходцами из Тушина.
Уже Л. М. Сухотин, анализируя фрагменты делопроизводства Поместного приказа первой половины 1611 г., сделал ряд наблюдений, которые явно не вписывались в схему Платонова[994]. В недавнее время И. О. Тюменцев, прослеживая судьбы дьяков в годы Смуты, обратил внимание на то, что далеко не все дьяки и подьячие, служившие Сигизмунду III, побывали в тушинском лагере[995].
Следует согласиться с С. Ф. Платоновым, что бывшие тушинцы занимали в королевских планах особое место, и введение их в состав Думы было одной из первостепенных задач московской политики короля. Однако сопоставление списка королевских пожалований со списком лиц из близкого окружения царя Василия, составленным сразу после его низложения, показывает, что искали королевских милостей далеко не только люди из Тушина. Так, судя по этому списку, особым доверием царя пользовался стольник Иван Вас. Измайлов: «был у Шуйского у чародеев и коренщиков, ближе ево и не было»[996]. В конце октября 1610 г. он выехал из Москвы вместе с гетманом С. Жолкевским во главе большой группы дворян хлопотать о королевских пожалованиях[997]. Хлопоты его увенчались успехом, 15 ноября н. ст. он получил от Сигизмунда III поместья в Ярославском, Старицком и Алексинском уездах, так что размер его поместья достиг оклада 900 четвертей — и был назначен оружничим «заведовать всяким оружным делом господарским и всякими оружными мастеры». Он же сумел выхлопотать пожалования поместий в Мещовском уезде для своего родича, также близкого в прошлом Шуйскому окольничего Артемия Вас. Измайлова[998].