Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 53)
Как говорил позднее гетман на переговорах под Смоленском, вместе с поляками на юг должно было отправиться русское войско во главе с боярами кн. Иваном Михайловичем Воротынским и Иваном Никитичем Романовым и окольничим Семеном Васильевичем Головиным[911]. Судя по высокому рангу военачальников, с ними в поход должно было отправиться весьма значительное по размерам войско.
Именно в этой ситуации члены Боярской думы стали проявлять беспокойство о том, что будет происходить в столице, где среди посадского населения есть сторонники Лжедмитрия II, когда в ней совсем не останется военных сил. По свидетельству «Нового летописца», эти опасения искусственно разжигали четыре члена «синклита», связанные с королем Сигизмундом[912]. Как вспоминал на переговорах в 1615 г. Александр Госевский, к гетману «в полки» прибыли члены Боярской думы, а с ними дети боярские и «гости и торговые люди», и просили, «штобы гетман с войском шол стояти в Москву и вместе с бояры того оберегал, чтоб люди московские не шатнулисе к вору калужскому, а иных бы людей воинских вместе с воеводами и с ратными людьми московскими слал под Калугу над вором промышляти»[913]. Как видим, и из этих высказываний ясно, что вопрос о вступлении польского войска в Москву был поднят в связи с планами организации большого похода на Калугу.
Для Жолкевского, разумеется, было выгодно, чтобы польско-литовское войско находилось в центре России и уже своим присутствием оказывало влияние на происходившие там события, но размещать войско в самом городе казалось ему опасным. В случае возникновения конфликта войско, состоявшее из конницы, непривычной к пешему бою, в среде враждебного населения могло бы оказаться в тяжелом положении[914]. Поэтому первоначально было принято решение четырехтысячный польско-литовский корпус «положити в Девиче монастыре и по слободах, а в Москву их не вводити»[915]. Но патриарх не согласился на размещение войска в женском монастыре.
После этого, согласно рассказу А. Госевского, бояре на встрече с патриархом стали настаивать на размещении войска в Москве. Особенно, по его словам, настаивал на вводе войска И. Н. Романов, даже заявивший: «А ныне, только гетман пойдет с войском прочь от столицы, и нам идти за ним, а голов наших не выдати вору». В итоге, после того как были составлены «статьи», определявшие порядок отношений королевской армии с населением, патриарх дал согласие на вступление польского корпуса в Москву[916].
Существенно по-иному описывают обстоятельства, при которых произошел ввод польских войск в Москву, современные событиям польские источники. Это присланное Жолкевским сообщение из Москвы[917], вошедшее в дневник похода Сигизмунда ІІІ[918], и письмо Яна Гридича Льву Сапеге от 7 октября[919]. Ряд важных деталей можно обнаружить в материалах, подготовленных для переговоров 1615 г. русской стороной.
Согласно первому из этих источников, когда 26 сентября А. Госевский приехал в Москву, чтобы договориться с боярами о выделении домов для размещения войска, какой-то монах ударил в колокол, созывая горожан, с криком, что в город вступает польское войско. Этот призыв, очевидно, встретил такой отклик у жителей московского посада, что «были в страхе бояре сами и пришли сразу к его милости пану гетману, чтобы еще с этим (т. е. вводом войска) до третьего дня задержаться». Очевидно, что в отличие от членов Думы население Москвы видело в польско-литовском войске чужую, враждебную силу, вовсе не хотело видеть его в городских стенах, и бояре были вынуждены с этим считаться. Как увидим далее, против ввода войск в Москву выступали не только посадские люди.
Новое, еще более серьезное столкновение на этой почве произошло 1 октября, когда против ввода войск выступил патриарх; созвав большое собрание горожан и служилых людей[920], он резко выступил на нем не только против ввода войск, но и против всей политики, приведшей к заключению августовского договора. Наиболее подробно высказывания патриарха переданы в письме Гридича. Патриарх призывал не верить обещаниям польско-литовской стороны, «так как народ литовский никогда не соблюдал слова, данного Москве, всегда был ее врагом». Конкретным примером этого являются действия гетмана. Он позволил «вору» уйти из-под Москвы и не предпринимает против него никаких действий. Русское войско высылают против Лжедмитрия II, а польское войско хочет тем временем войти в столицу. Патриарх призывал закрыться в городе и силой не допускать туда гетмана и его войско.
При низложении Шуйского, а затем при заключении августовского договора политические решения были приняты московскими «чинами» несмотря на противодействие патриарха, с мнением которого не посчитались и которого довольно грубо поставили на место. Однако за сравнительно недолгое время, прошедшее с момента подписания договора, в настроениях горожан и находившихся в Москве служилых людей стали происходить перемены, способствовавшие усилению позиции патриарха. Доводы патриарха, по-видимому, встретили такой отклик со стороны участников собрания, что он счел возможным потребовать от членов Боярской думы, чтобы они явились к нему, а когда те отказались, ссылаясь на то, что заняты «государским делом», патриарх заявил, что тогда он сам придет к ним со всеми участниками собрания. Бояре были вынуждены явиться и в течение двух часов опровергали доводы патриарха. На помощь боярам поспешил А. Госевский, сообщивший через кн. Василия Черкасского[921], кто будет командовать войском, посланным под Калугу, и обещавший, что это войско будет отправлено в ближайшие дни.
После этого настроения участников собрания изменились, и бояре воспользовались этим, чтобы снова в достаточно грубой форме поставить патриарха на место: «расходясь, то сказали патриарху, чтобы смотрел за порядком в церквях, а в земские дела не вдавался, так как перед тем никогда того не бывало, чтобы попы государскими делами распоряжались». Однако о единодушном одобрении действий бояр говорить не приходится, так как в сообщении Жолкевского указывается, что четырех человек бояре приказали посадить в тюрьму, а на следующий день Михаил Глеб. Салтыков, кн. Голицын (Иван или Андрей Вас.), Федор Ив. Шереметев и дьяк Иван Тарасьевич Грамотин специально объезжали «бунтовщиков», «громя» их и «напоминая»[922]. В этих четырех лицах и следует, вероятно, видеть тех неназванных членов «синклита», которые, по свидетельству «Нового летописца», особенно активно добивались введения в Москву польского гарнизона.
Все это показывает, что, несмотря на принятие московскими «чинами» важного решения об избрании польского принца на русский трон, у них в полной мере сохранялось осторожное, подозрительное отношение к стоявшим под Москвой «литовским людям». Ничего удивительного в этом нет, так как само это решение и принималось для того, чтобы польско-литовские войска ушли с русской территории. Лишь надежды на то, что с помощью этих войск удастся избавиться от «вора», заставляла московские «чины» мириться с присутствием королевской армии под Москвой. При появлении осложнений эта настороженность сразу же проявилась. Правда, боярам удалось овладеть ситуацией, но их успех был непрочным, тем более что обещание выслать польско-литовские войска под Калугу так и не было, как увидим далее, выполнено.
В своем труде о Смуте С. Ф. Платонов подчеркивал негативные последствия решения Боярской думы. В результате, по его мнению, «не бояре стали владеть делами в Москве, а то войско, из которого они думали создать себе опору и орудие»[923]. Действительно, со вступлением польского войска в Москву его роль, его возможность влиять на события, происходившие в русской столице, значительно возросли. Тем более что одновременно С. Жолкевский добился у Боярской думы назначения А. Госевского начальником Стрелецкого приказа[924]. Так, лучшие пехотные части русской армии — полки московских стрельцов — оказались в прямом подчинении у иноземного начальника. С. Ф. Платонов был прав, утверждая, что польско-литовская армия в Москве «служила, конечно, не московским боярам, а своей родине и собственным интересам»[925]. Роль, которую могло сыграть войско, зависела от того, в чем заключались его «собственные интересы». В сентябре-октябре 1610 г. во главе армии стоял гетман С. Жолкевский, стремившийся возвести польского принца на русский трон, сотрудничая с русским обществом, а войско, как увидим далее, поддерживало в этом гетмана.
Как отмечалось выше, решение об избрании Владислава было принято Боярской думой, населением Москвы и находившимися в столице дворянскими отрядами, и последующие месяцы должны были показать, как отнесутся к этому решению другие города, подчинявшиеся московскому правительству.
Сразу после принятия решения об избрании Владислава началась рассылка по городам грамот с сообщением о принятом решении, к грамотам прилагался текст августовского договора и текст присяги новому государю[926].
В октябре С. Жолкевский уже мог сообщить Сигизмунду III о первых результатах этой деятельности. К этому времени принесли присягу многие города Замосковного края — Владимир, Кострома, Ярославль, Переславль, Ростов, Суздаль, Углич, Кашин, на севере — Вологда, Белоозеро, Тотьма, на Оке — Касимов, Коломна, Нижний Новгород. Из Казани и Астрахани ответа еще не было[927]. Особое внимание московское правительство уделяло признанию нового государя на северо-западе, где значительная часть территории продолжала считать своим государем Лжедмитрия II[928]. Как уже отмечалось выше, в сентябре 1610 г. туда был направлен целый военный корпус во главе с И. М. Салтыковым и Г. Валуевым. Из отписок И. М. Салтыкова Сигизмунду III можно узнать, как происходило признание новой власти в этом регионе. Дело оказалось нелегким. Когда И. М. Салтыков в конце сентября подошел к Новгороду, митрополит и духовенство выразили готовность «поминать» на богослужениях Владислава, но новгородский посад отказался присягать ему до того, как вернутся посланные в Москву челобитчики и «список с утверженные записи привезут». Лишь после возвращения челобитчиков они выразили готовность принести присягу и впустить И. М. Салтыкова в Новгород. Однако по требованию новгородских горожан он должен был целовать крест, что он войдет в Новгород лишь «с ратными с рускими людьми, а литовских никаких людей в город не пустить»[929]. Таким образом, отношение к «литовским людям» нисколько не улучшилось после подписания августовского договора. От этого соглашения новгородцы, как и московские «чины», ожидали как можно более быстрого вывода польско-литовских войск с русской территории.