Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 18)
То, что в этих заявлениях, которые следовали одно за другим, говорилось только о расширении границ Речи Посполитой на востоке за счет возвращения утраченных областей, вовсе не значит, что короля и круг его советников перестал интересовать вопрос о судьбе всего Русского государства.
В этом плане представляют интерес некоторые особенности пропагандистской кампании, развернутой двором в месяцы, предшествовавшие выступлению короля в поход. Центральным памятником этой кампании по общему мнению исследователей был «
В «Дискурсе» подчеркивалось, что король, как христианский государь, «обязан дать защиту обиженному» и взяться за оружие, «когда сама Москва о том просит». «Когда видишь людей, — говорилось в другом месте, — угнетенных жестоким тиранством, само человеколюбие требует, чтобы им помочь».
Так накануне выступления Сигизмунда III в поход формулировались основные цели его восточной политики. Программа-минимум — возвращение Речи Посполитой утраченных земель на востоке (официально это провозглашалось главной целью похода), и программа-максимум — подчинение Русского государства верховной власти польского короля и его включение в пока не определенных точно формах в политическую систему Речи Посполитой (возможно, в форме «неравноправной унии»), Сигизмунд III и его окружение исходили из того, что Россия ослаблена многолетней гражданской войной, а русское общество, желая установления порядка, готово подчиниться королю. Представлялось вполне возможным, что намеченных целей удастся добиться мирным путем. Ближайшие события должны были показать, насколько реальны планы, построенные на подобных расчетах.
Накануне интервенции
Когда были приняты принципиальные решения о войне, встал вопрос о выработке плана военных действий. Однако для принятия этих, уже конкретных, решений (и прежде всего о выборе главного маршрута движения войск) необходимо было получить информацию о положении дел в России, об отношении разных кругов русского общества к возможной перспективе возведения польского кандидата на русский трон. В первую очередь было важно узнать настроения населения на землях северо-запада России, через которые шел наиболее короткий путь к Москве.
Доставить такие сведения должен был Александр Госевский, направившийся в свое староство — пограничный Велиж. Как стало известно от него самого смоленским воеводам, он получил от короля полномочия вести на рубеже переговоры с властями русских пограничных городов[279]. Такие переговоры должны были дать велижскому старосте представление о положении дел в этом стратегически важном районе. Сложившееся здесь положение облегчило А. Госевскому выполнение поставленной перед ним задачи.
Благодаря появившемуся недавно исследованию И. О. Тюменцева, в настоящее время можно составить достаточно ясное представление об изменениях в положении дворянства на землях, признавших власть тушинского «царя». Критикуя более ранние представления о характере тушинского лагеря, исследователь убедительно показал, что дворянство целого ряда районов Русского государства активно способствовало переходу своих уездов под власть Лжедмитрия II и извлекло из этого немалые выгоды. Правда, традиционное деление дворянства на «чины» в полной мере сохранялось и в тушинском лагере, но характер пополнения этих «чинов» существенно изменился. Большое значение имело то, что верхний слой дворянского сословия — члены «государева двора» — в своей основной массе сохранили верность Василию Шуйскому[280]. Ни один из влиятельных боярских кланов в своем большинстве не перешел на сторону нового «царя»[281].
Тем самым открылись возможности повышения на лестнице социальной иерархии для тех кругов дворянства, которые при сохранении традиционного порядка не могли бы на это рассчитывать. Это прежде всего касалось провинциального дворянства, которое в обычное время не могло рассчитывать на то, чтобы войти в состав «государева двора». По подсчетам И. О. Тюменцева, из среды «городовых» дворян — низшего слоя дворянского сословия — происходила почти половина стольников и стряпчих Лжедмитрия II, из среды «городового» дворянства происходила и большая часть московских и выборных дворян тушинского двора[282]. Получение новых «чинов» сопровождалось получением новых владений как за счет поместий и вотчин знатных приверженцев Василия Шуйского, так и за счет раздачи оказавшихся под властью Лжедмитрия II дворцовых земель. Эти перемены были особенно значимы для дворянских корпораций северо-запада, Поволжья, Северской земли, которые ранее вообще не имели своих представителей в составе «государева двора», а теперь их члены получили доступ даже к думным чинам[283]. Неудивительно, что дворянство этих окраин особенно упорно держалось за Лжедмитрия II. «Чины» давали доступ к власти и управлению, поэтому для бывших городовых дворян стали доступны и посты воевод в подчинившихся власти Лжедмитрия II городах.
Все сказанное в полной мере относится и к северо-западу, что может быть показано на ряде относящихся к этому региону конкретных примеров. Это тем более важно, что положение в этом регионе (в отличие, например, от Замосковного края) не привлекало к себе внимания И. О. Тюменцева. Кроме того, их анализ поможет уточнить наблюдения И. О. Тюменцева, касающиеся изменений в отношениях между дворянством и властью на землях, признавших тушинского «царя».
Так, кн. Леонтий Иванович Шаховской, двадцать лет служивший выборным дворянином по Зубцову, к началу 1610 г. стал «дворянином московским», а три его сына стольниками[284]. К началу 1610 г. стольниками стали и ржевские помещики Федор, Андрей и Павел Тютчевы[285]. Но особенно значительным было возвышение Федора Михайловича Плещеева, сыгравшего большую роль в переходе псковских и новгородских пригородов на сторону Лжедмитрия II. В одном из летописных рассказов о событиях он назван «луцким помещиком» — одним из членов дворянской корпорации Великих Лук, которая вообще не была представлена в составе «государева двора»[286]. В июле 1608 г. он уже носил боярский сан и был наместником и воеводой Великих Лук[287].
Это назначение заслуживает особого внимания. Общей нормой практики управления в Русском государстве ХV–ХVІ вв. было назначение воеводами и наместниками в города людей, не принадлежавших к кругу местных землевладельцев, не связанных с местным дворянским обществом и поэтому более способных отстаивать перед его лицом интересы государственной власти. Назначение Ф. М. Плещеева было существенным отступлением от этой практики. На своем посту Ф. М. Плещеев представлял в большей мере интересы местной дворянской корпорации, а не власти в Тушине. И такое назначение не было единственным. Так, в начале 1610 г. воеводами во Ржеве-Володимировой были кн. Леонтий Иванович Шаховской и Гавриил Юдич Хрипунов[288] — оба местные землевладельцы[289]. Из местнического дела 1627 г. можно узнать, что еще в одном городе того же региона — Торопце — воеводами были Александр Чеглоков, Михаил Обедов, Иван Кафтырев[290], также выходцы из местного дворянства[291]. Практика эта получила такое распространение, что с ней пришлось считаться и после возвращения уездов северо-запада под власть царя Василия. Так, из того же местнического дела мы узнаем, что новым воеводой в Торопец был прислан М. В. Скопиным-Шуйским Иван Афанасьевич Мещерский «по прошенью их, торопчан»[292].
На территории Замосковного края эти важные приобретенные провинциальным дворянством преимущества были во многом обесценены тем, что дворяне не могли в полной мере воспользоваться доходами от своих старых и новых владений, которые во все возрастающих размерах присваивало себе наемное польско-литовское войско царя Дмитрия, а на все это накладывались грабежи отрядов «загонных людей», состоявших из казаков и беглых панских пахолков[293]. В результате к весне 1609 г. обозначился решительный отход дворянства Замосковного края от тушинского лагеря, дворяне этих уездов начинали в массовом порядке отъезжать из лагеря в Тушине[294].
Однако положение на северо-западе заметно отличалось от тех условий, которые сложились на землях вокруг Москвы и на север от нее, где постоянно находилось польско-литовское войско. На территории северо-запада польско-литовских войск практически не было. Из подробного рассказа нескольких летописных повестей о событиях в Пскове в 1608–1610 гг. видно, что после признания здесь власти Самозванца дело ограничилось присылкой воевод из Тушина и конфискацией «казны» псковских гостей[295]. Лишь в 1610 г. под городом появился «Олисовской пан с литовскими людьми и с черкасы»[296]. Лишь в Дорогобуже и Вязьме стояли гарнизоны[297], контролировавшие путь, по которому из Речи Посполитой шла в Тушино военная помощь. У дворянства северо-запада России тем самым не было столь веских причин отступаться от царя Дмитрия, как у дворянства Замосковного края.