Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 17)

Текст решений серадзского сеймика представляет интерес сразу в нескольких отношениях. Во-первых, он показывает, как представляла себе шляхта цели «московской акции»: речь шла не только о возвращении утраченных территорий (о чем говорилось в королевской инструкции), но и о вовлечении всего Русского государства тем или иным образом в политическую систему Речи Посполитой. Во-вторых, надеясь (по-видимому, как и король со своими советниками), что это может произойти добровольно, шляхта совсем не исключала и того, что подчинение русского общества власти польского короля произойдет благодаря применению военной силы (с помощью «сабли»),

В связи с этим заслуживают внимания некоторые характерные черты пропагандистской кампании, развернутой при содействии двора в поддержку планов войны, на которые обратили внимание такие исследователи, как В. Чаплиньский и Я. Мацишевский. Как отметил последний, черты эти наиболее выразительно выступали в сочинениях поляков, недавно вернувшихся на родину после длительного пребывания под арестом в России. Так, Себастьян Петрици, говоря в ряде сочинений о слабости России, разоренной гражданской войной, выражал надежду, «Jżby Moskwa przewiniona w słusznych pętach była wodzona»[259] (т. e. «чтобы виновную Москву водили в справедливо наложенных на нее оковах». — Б. Ф.).

Особый интерес исследователей справедливо привлекло уже упоминавшееся выше сочинение Павла Пальчовского «Kolęda moskiewska», изданное в начале 1609 г.[260]. В этом сочинении автор выступил с проектом завоевания России и превращения ее в колонию Речи Посполитой подобно заморским владениям Испании и Португалии. Таким образом многочисленная мелкая шляхта могла бы избежать грозящей ей перспективы разорения, получив новые земли на территории России[261]. Главные центры России, такие как Новгород, Псков, Смоленск, Ярославль и некоторые другие, П. Пальчовский предлагал сделать «вольными городами» подобно Гданьску — они должны были быть заселены колонистами из Речи Посполитой и играть ту же роль, что «колонии», создававшиеся некогда Римской империей, — быть центрами польско-литовской власти в завоеванной стране. Другими центрами этой власти должны были служить пограничные крепости, переданные в староства гражданам Речи Посполитой и хорошо снабженные гарнизонами и оружием. Остальные земли следовало раздать в качестве ленных владений как гражданам Речи Посполитой, так и местным жителям, которых можно было допустить к «правам и вольностям», но одновременно надлежало следить, чтобы ни один из них не был более сильным, чем другие[262]. Таким образом, хотя местные дворяне могли рассчитывать на сохранение в своих руках части земельного фонда и даже на приобретение «прав и вольностей» польско-литовской шляхты (или их части), ясно, что главные, господствующие позиции в России после ее завоевания принадлежали бы выходцам из Речи Посполитой.

Разумеется, было бы неправильно характеризовать сочинение П. Пальчовского как выражение отношения всего дворянского сословия Речи Посполитой к России, но оно, безусловно, свидетельствует о появлении новых тенденций в общественно-политической мысли польско-литовского дворянства. Если ранее речь шла о попытках поисков соглашения с русским обществом (даже через голову его правителей — «тиранов»), о попытках привлечь его на свою сторону с помощью предоставления «прав и вольностей», то теперь, хотя этот мотив и не утрачивал полностью своего значения, речь шла о том, чтобы принудить русское общество принять выгодные для правящего класса Речи Посполитой решения, использовав для этого военную силу.

Высказывания П. Пальчовского заслуживают внимания и потому, что их нельзя рассматривать как одинокий изолированный факт. Так, сопоставление России как возможной колонии Речи Посполитой с заморскими владениями Испании и Португалии встречается не только у Пальчовского, но и в ряде других текстов, созданных в годы Смуты[263]. В. Чаплиньский обнаружил явные следы воздействия предложений Пальчовского в выступлениях сенаторов и шляхетских послов на сейме 1611 г.[264] Тот же исследователь привел ряд веских соображений в пользу того, что появление сочинения Пальчовского было инспирировано двором, который и дал средства на его издание[265]. Очевидно, изложенный в брошюре образ мыслей был не чужд королю и его окружению.

На собравшемся сейме вопрос об отношениях с Россией обсуждался 19–21 января 1609 г. на заседаниях верхней палаты — сената. Как позднее отмечал в своих записках участник этих совещаний гетман Станислав Жолкевский, все сенаторы за исключением трех или четырех высказались за то, чтобы король «этого случая не оставил»[266]. Сохранившиеся записи выступлений сенаторов подтверждают правильность оценки гетмана[267]. Особого внимания заслуживает выступление литовского канцлера Льва Сапеги, который не только призывал добиться возвращения утраченных территорий, но и доказывал, что не имеют законных прав на русский трон ни Василий Шуйский, убивший «истинного наследника» (т. е. Лжедмитрия I), ни Лжедмитрий II — Самозванец[268]. Эта деталь еще раз показывает, что целью похода было не только возвращение Смоленщины и Северской земли, но и подчинение всего Русского государства.

Как бы то ни было, согласие сената на поход в Россию Сигизмундом III было получено. Наряду с сенатом в состав сейма входила нижняя палата — посольская изба, состоявшая из послов, избранных на дворянских собраниях округов. Вопрос об отношениях с Россией на заседаниях в посольской избе не обсуждался. Однако, на что обратил внимание в своих записках Жолкевский[269], шляхетские послы одобрили конституцию «Żołnierze, wyjęci od sądów», согласно которой лица, отправляющиеся на военную службу, получали отсрочку при рассмотрении их судебных дел[270]. Такое поведение посольской избы дало основания краковскому епископу Петру Тылицкому утверждать, что послы, хотя и не высказались прямо, «молчаливым согласием» одобрили королевские планы[271].

Правда, поскольку в посольской избе планы войны с Россией не обсуждались, никакого решения о войне высший орган власти в Речи Посполитой не принял. Соответственно не были вотированы и средства на содержание необходимой для войны армии. Сейм принял решение о выплате только одного побора, предназначенного на ведение войны со шведами в Ливонии[272]. Однако следует отметить, что король, обращаясь к сеймикам, не ставил вопроса о принятии сеймом решения о войне и выделении средств на снаряжение армии. О причинах такого поведения Сигизмунда III речь пойдет в дальнейшем. Здесь хотелось бы еще раз отметить, что король желал выяснить отношение сенаторов и шляхты к планам войны с Россией, и результаты такого зондажа оказались вполне благоприятными. Тем самым был сделан еще один важный шаг к принятию окончательного решения о войне.

В мае 1609 г. король нашел положение настолько благоприятным, чтобы открыто заявить о своих намерениях. Тогда был обнародован «Универсал относительно отъезда короля»[273]. Свой отъезд из столицы — Кракова — Сигизмунд III объяснял необходимостью вмешаться в «московские смуты» («zamieszki moskiewskie»), чтобы защитить интересы Речи Посполитой. Эти действия, заявлял король, он предпринял «с согласия всего сената на сейме Речи Посполитой».

Вскоре в связи с планами короля в отношении России возникли осложнения, побудившие Сигизмунда III к новым заявлениям о целях его восточной политики. Поводом для возникновения осложнений послужило, как представляется, уже упоминавшееся выше выступление литовского канцлера Льва Сапеги на сейме 1609 г. В этом выступлении Лев Сапега подчеркивал, что в отличие от Лжедмитрия II и Шуйского Сигизмунд III имеет все законные права на русский трон как близкий родственник угасшей династии[274]. Сенаторы выступали в присутствии большого количества шляхетских послов, поэтому такие высказывания должны были стать достаточно хорошо известны. В их свете получалось, что Сигизмунд III начинает войну, чтобы стать наследственным правителем России. Оказывалось, что война должна была вестись для удовлетворения интересов королевской семьи и вдобавок таких интересов, которые явно противоречили интересам шляхты, не заинтересованной в чрезмерном усилении власти монарха. В мае 1609 г. гетман Жолкевский нашел нужным поставить короля в известность, что не только «vulgus hominum», но и многие благородные люди и даже сенаторы выражают недовольство тем, что король ожидает от похода личных выгод, а не приобретений для Речи Посполитой[275]. Получив это и другие подобные сообщения, король посчитал необходимым на пути из Кракова в Вильну, куда он направлялся, чтобы начать приготовления к походу, выступить перед сенаторами и шляхтой, собравшимися в Люблине на заседания Трибунала, со специальным заявлением, которое от его имени зачитал подканцлер коронный Ф. Крыйский[276]. Король публично заверил собравшихся, что он начинает войну не ради своих личных выгод, а ради интересов Речи Посполитой, в частности для расширения ее границ.

Но этого, по-видимому, оказалось недостаточно, так как к этой теме король снова вернулся в инструкции на депутатские сеймики от 25 июля 1609 г.[277] В этом документе снова подчеркивалось, что король выступает в поход не ради личных выгод, а чтобы использовать сложившееся благоприятное положение для возвращения Речи Посполитой Смоленщины и Северской земли. Одновременно король просил сеймики о вотировании дополнительного побора, так как выделенных сеймом средств совершенно недостаточно для достижения этой цели.