Борис Флоря – Польско-литовская интервенция в России и русское общество (страница 15)
В отечественной исторической литературе советского времени появление Лжедмитрия II рассматривалось как начало нового этапа вмешательства Речи Посполитой в русские дела. Лжедмитрия II с самого момента его появления сопровождало польско-литовское войско, выступавшее в качестве орудия правящих кругов Речи Посполитой. В польской и русской дореволюционной историографии такое представление о событиях никогда не разделялось, в последнее время оно поставлено под сомнение и в отечественной исторической литературе.
Следует признать, что Лжедмитрия II едва ли не с момента его появления действительно сопровождало польско-литовское войско, размеры которого постепенно увеличивались и которое играло все большую роль в лагере приверженцев Самозванца.
Этот факт хорошо документирован разнообразными источниками. Уже в момент появления Лжедмитрия II летом 1607 г. в Стародубе здесь находился отряд во главе с ротмистром М. Меховецким[212]. Вскоре там появились и отряды мозырскою хорунжия Й. Будилы и М. Харлинского[213]. Осенью 1607 г. за ними последовал ряд других ротмистров со своими отрядами[214]. Уже в то время наряду с простыми ротмистрами в лагере Самозванца стали появляться люди, принадлежавшие к верхним слоям дворянского сословия Речи Посполитой. Так, к нему прибыл со своим отрядом из Киевского воеводства кн. Адам Вишневецкий[215]. Особенно большое войско собрал другой представитель дворянской верхушки из восточных областей Речи Посполитой кн. Роман Ружинский, заложивший свои имения, чтобы иметь деньги для набора войска[216]. Он пришел в лагерь Лжедмитрия II под Кромами в марте 1608 г. с большим 4-тысячным отрядом и стал «гетманом» — главой польско-литовского войска Лжедмитрия[217]. После того как армия Самозванца, разбив войска Василия Шуйского под Волховом, подошла к столице и летом 1608 г. стала лагерем в подмосковном селе Тушине, здесь появился еще целый ряд ротмистров со своими отрядами[218].
«Такая это была счастливая война, что редко (проходила) четверть года и редко месяц, чтобы тысяча или по крайней мере несколько сотен людей из Польши не пришли», — писал в своих записках один из офицеров польско-литовского войска в Тушине М. Мархоцкий[219]. Особенно крупный отряд привел с собой усвяцкий староста Ян Петр Сапега[220]. Эти отряды шли уже к Москве самой короткой западной дорогой мимо Смоленска, остававшегося верным царю Василию.
Сохранившийся «
Однако появление этих войск на русской территории не было результатом целенаправленной акции правящих кругов Речи Посполитой, а явилось стихийным следствием некоторых социальных процессов, развивавшихся на территории этого государства во второй половине XVI — начале XVII в. Так как в отличие от Русского государства в Речи Посполитой государственная власть никак не регулировала оборот землей, то здесь не было никаких препятствий для процесса образования магнатских латифундий, особенно интенсивного в восточных областях страны, где в руках узкого круга знатных вельмож к 20–30-м гг. XVII в. сосредоточилось от 70 до 90 % земельного фонда[222]. Обратной стороной этого процесса было обезземеливание других слоев дворянского сословия, достаточно многочисленных, достигавших, по имеющимся подсчетам, до 2,3–2,5 % от общей численности населения в восточных областях страны[223]. Для этих слоев все более жизненной проблемой становилось добывание средств для поддержания своего социального статуса. При этом возможности добывания средств службой в государственном аппарате, размеры которого с 70-х гг. XVI в. не менялись, или службой в регулярной армии, очень небольшой по своим размерам, были ограниченными. Отсюда широкое распространение практики наемной военной службы за пределами страны. «Долгая война» Османской империи с Габсбургами открыла для такой службы широкие возможности. Когда в 1606 г. эта война закончилась, с началом острого внутриполитического кризиса открылись возможности для военной службы в самой стране — король, его сторонники и противники активно набирали вооруженные отряды для борьбы друг с другом. Однако вернувшиеся в страну наемники снова оказались не у дел, когда летом 1607 г. королевская армия нанесла поражение войскам рокошан. В этих условиях внимание массы оставшихся без дела и средств к существованию вооруженных людей закономерно привлекли обращения из России.
Терпевшее неудачи в борьбе с войсками Василия Шуйского руководство восстания Болотникова летом 1607 г. предписало воеводам пограничных крепостей послать грамоты «в Литовские городы» к «лучшим паном», чтобы те, «собравшыся с великим войском с литовскими людми», шли на помощь восставшим против сидящих в Москве «изменников»[224]. Сразу после появления в Стародубе нового Самозванца в Речь Посполитую стали посылать грамоты, адресованные «ротмистрам земли литовской и товарищам их». Лжедмитрий II призывал их идти к нему на помощь, обещая платить жалование в 2–3 раза большее, чем то, на которое они могли бы рассчитывать в Речи Посполитой[225]. В ответ на эти обращения поток наемников хлынул на русскую территорию. Политические пристрастия, разделявшие шляхтичей во время «рокоша», были забыты. По компетентному свидетельству М. Мархоцкого, в полк князя Романа Ружинского охотно вступали и те, кто сражался на стороне короля, и участники «рокоша»[226]. Этот поток захватил с собой не только отряды, набранные участниками недавней войны, но и часть не получавших жалования войск Речи Посполитой. Так, известно, что с кн. Ружинским ушло в Россию 700 гусар из армии, защищавшей южные границы страны от нападений татар[227], а значительную часть полка Яна Петра Сапеги составляли солдаты армии, воевавшей в Ливонии против шведов, которые, не получая жалования, покинули театр военных действий и стали лагерем в районе Бреста[228]. При оценке всех этих действий следует принять во внимание, что для значительных групп шляхты из южных областей Речи Посполитой со второй половины XVI в. было достаточно обычным делом участие в походах в Молдавию, которые организовывали польские магнаты, чтобы посадить на господарский трон своих ставленников, часто тоже самозванцев. Для таких людей поход в Россию был продолжением их прежних занятий.
Знакомство с письмами ряда руководящих политиков Речи Посполитой весны-лета 1608 г. показывает, что они с беспокойством наблюдали за этим стихийным движением вооруженных отрядов на русскую территорию, опасаясь неблагоприятных для Речи Посполитой последствий в случае победы Василия Шуйского в гражданской войне[229]. Известный исследователь русско-польских отношений времени Смуты А. Хиршберг полагал, что усвяцкий староста Ян Петр Сапега, двоюродный брат литовского канцлера Льва Сапеги, направился в тушинский лагерь по поручению короля, чтобы постараться влиять на деятельность польско-литовского войска в этом лагере в направлении, благоприятном для королевских интересов, а канцлер был связующим звеном между ним и королем[230]. Однако, как выяснилось, виленский епископ Бенедикт Война по просьбе канцлера специально отговаривал Яна Петра от намерения направиться в Россию[231]. Вряд ли это было бы возможно, если бы усвяцкий староста направлялся в Россию по поручению короля. События последующего времени, как будет видно из дальнейшего, также ясно свидетельствуют, что никакой близкой связи между двоюродными братьями не было, а в своих действиях Ян Петр Сапега руководствовался в первую очередь личными интересами и интересами войска, которым он командовал, а не интересами короля или Речи Посполитой.
Поскольку формирование польско-литовского войска в России не было результатом какой-либо целенаправленной акции, а представляло собой стихийный процесс, то и само возникшее в результате этого войско представляло собой довольно непрочное объединение ряда полков, которые подчинялись командующему — князю Ружинскому, — лишь когда находили это выгодным для себя. Единственной прочной связью между ними было наличие общих интересов.
В отличие от правящих кругов Речи Посполитой и политически активной части шляхты, у солдат, входивших в состав отдельных полков, и их начальников не было каких-либо планов, связанных с Россией. Характерно, что никто из полковников не добивался от Лжедмитрия II получения земельных пожалований на русской территории. Россия была для них тем местом, где можно было добыть средства для достойной своего социального положения жизни в Речи Посполитой[232]. Эти средства должны были принести военная добыча и жалование, которое обязался выплачивать Самозванец своему наемному войску.
Первоначально войско довольствовалось получением корма и долговыми расписками, рассчитывая на то, что в скором времени после победы над войсками Шуйского ему будет передана находящаяся в Москве царская казна[233]. Уже после битвы под Волховом Лжедмитрий II был вынужден обложить подчиненные ему земли налогом на содержание наемного войска, но эта дань была невелика и пожеланий войска не удовлетворила[234]. Когда русской столицей овладеть не удалось и войско стало размещаться на зимовку, подчиненные Лжедмитрию II земли были поделены на «приставства», откуда везли продовольствие для польских отрядов. По сообщению М. Мархоцкого, привозили все, «чего только душа хотела», «приходило на одну роту по тысяче и по полутора тысяч возов»[235]. Поскольку находившаяся в Москве царская казна так и не попала в руки Лжедмитрия II, снова очень остро встал вопрос о выплате жалования по выданным распискам. Польско-литовское войско не было единственной опорой Лжедмитрия II. С самого начала Самозванца дружно поддержали служилые люди Северской земли, летом 1608 г. за ними последовали служилые люди и посады многих уездов северо-запада России и Поволжья, которые поддерживали Лжедмитрия II до самой его смерти, затем к ним присоединилась значительная часть населения Замосковного края[236]. Однако служилые люди не могли, в отличие от польско-литовского войска, постоянно находиться в подмосковном лагере, поэтому отряды наемников обладали большими возможностями для давления на монарха. К этому следует добавить, что их требования могли встретить поддержку другой важной составной части военных сил Лжедмитрия II — казацких отрядов, также заинтересованных в исправном получении жалования и кормов, а казаков в подмосковном лагере также было немало. Согласно уже упомянутому реестру, здесь находилось 5.000 казаков, которыми командовал Александр Лисовский, 4.000 казаков находилось под командованием главы Казачьего приказа Ивана Заруцкого, имелся и ряд более мелких отрядов[237]. Важно, что составители реестра причислили эти казацкие отряды к составу «польского войска», вероятно, исходя из отмеченной выше общности интересов.