Борис Егоров – Воробей в пустой конюшне, или Исповедь раздолбая – 2 (страница 4)
Ну, если вам интересно – могу объяснить. Работал я в те года в Актюбинской области на своих буровых. А в родной город Москва наведывался, как гость – культурки прихлебнуть. Вот и в этот раз приехал я в Москву – как приличный человек. Что-то затосковал я по цивилизации. Захотелось вдруг обойти все музеи, изучить новинки ВДНХ; если получится – попасть в театр на Таганке и в театр Ленком. Посмотреть там на живых Высоцкого и Караченцева. Чтоб было потом о чем рассказать браткам – буровикам. В общем, планов – громадье… И началось все хорошо. Выставку достижений народного хозяйства за день всю облазил. А вот когда на музеи переключился… В Третьяковской галерее познакомился я с женщиной. Точнее сказать – она со мной познакомилась. Она меня научила, как надо на картины смотреть через дырку в кулаке. Чтобы рама в глаза не бросалась. Дама солидная такая. В темном костюме, в очках, никакой помады на ней. Слово за слово – разговорились. Она, как узнала – зачем я приехал – руками всплеснула. «Бож-же мой! И у кого-то еще поворачивается язык ругать современную молодежь! Уровень развития у нее, видите ли, низкий! Запросы, понимаете ли, примитивные! Вот стоит передо мной современный молодой человек, который приехал из Актюбинска в Москву не на футбол! Не на концерт каких-нибудь звезд эстрады!» Ну, в общем, и так далее, и так далее. Я, честно сказать, с отвычки малость сомлел от удовольствия. Не приходилось мне про себя такое слушать. Я еще, помню, резко зарубил себе на носу: «Следи за языком! Соответствуй… непримитивному запросу.»
Пригласила она – звали ее Изольда – меня к себе. Вроде как альбомы испанских художников посмотреть и с мамой познакомить – чтоб утешить ее. Показать, что не вся нынешняя молодежь – алкоголики и наркоманы. Я замялся – с пустыми руками не привык по гостям шастать, а тут… Жевал, жевал мочалку, а Изольда мне и говорит: «Да прекратите вы выдумывать. Ничего не надо. Мы с мамой одну бутылку коньяка уже полгода пьем, и в ней еще больше половины.» Я встрепенулся: «Изольда! Один момент!» И нырнул в ближайший магазин. Там взял три пузыря коньяка «Арарат» и кучу всяких шоколадов. Этой… Изольде сказал: «Чтоб вам еще на полтора года хватило.» Какой приятный смех был у этой дамы…
В общем, вся эта история выеденного яйца не стоит. Мама ее оказалась вовсе и не мама, испанских альбомов там и в помине не было, и за полгода эта пара… искусствоведок, по-моему, вполне бы выдула железнодорожную цистерну коньяка. В три дня и три ночи они посадили меня на мель. Я вылетел в трубу. Даже неприкосновенный запас каким-то образом улетучился. Когда до них дошло, что коровка перестала доиться, они, не мудрствуя лукаво, поинтересовались у меня – есть ли у меня в Москве знакомые. По той простой причине, что им срочно приспичило ехать в Сыктывкар к тетке. Ну, ясно… Я только и спросил, одевая кроссовки: «А что, тетка – она тоже… художница?»
Вот такие пироги. С котятами. В первую очередь я, как Мимино, продал часы (в отличие от него – удачно). И, как в песне Владимира Семеновича (у него, по-моему, на любую ситуацию в жизни песня найдется!): «В Сочи рупь последний трачу – телеграмму накатал: «Шлите денег! Отбатрачу. Я их все прохохотал.»
Нда-а… Девять дней сидел я на диете. Правда, один раз повезло. Нашел я столовую, где хлеб на столах лежал бесплатный, чай в титане – тоже бесплатный. Картофельный гарнир стоил четыре копейки порция. (Я рассказываю о 70 – х годах.) И как-то ем я этот гарнир – чувствую, вроде жила какая-то попалась. Обсосал я ее, вытянул изо рта и – читаю на ней: «Беломорканал»! Мундштук от папиросы! Я ради смеха пошел показывать его официанткам. А они решили, что я хочу скандал закатить, и очень быстро принесли мне целое блюдо котлет – типа, на, ешь, только не ори. От я наелся тогда… А потом, как дед Щукарь, страдал. Хорошо, хоть в те времена туалеты бесплатные были…
Балык, хиппи и цивилизация
Вот и закончился очередной полевой сезон. Гуд бай, моя буровая, до весны. В кармане лежит любимая книжка с очень интересным содержанием – в смысле, сберегательная. Ну, конечно, там же и купюры на дорожные расходы. В левой руке – увесистая сумка с банками икры, севрюжьим копченым балыком, бутылками не скажу с чем, сайгачьими рогами, черепашьими панцырями и… прочей экзотикой. На правом плече висит чехол с гитарой, а в руке зажат билет в купейный вагон на душанбинский поезд до Москвы.
Подошел я к своемы вагону. У входа стояли две проводницы – не то, чтобы уж совсем красавицы, но для сельской местности – вполне даже аппетитные. Глядя на мою гитару, одна другой сказала: «Том, ты посмотри! Еще один музыкант на нашу голову». Ну, я сразу не стал их охмурять, учитывал свою полугодовую одичалость в пустынях. Отдал билет, поднялся в вагон и стал устраиваться в своем купе, в котором, кроме меня, никого не оказалось. Позже я выяснил, что вообще на весь вагон было всего пассажиров с десяток.
Ладно. Расположился я. По причине жары и духоты остался в тоненьком трико и майке. Зашла проводница, принесла постельное белье. Посмотрела на меня смеющимися глазами: «Парень, а ты случайно не хиппя?» Свят-свят! Я покрутил башкой: «А что, есть нужда в хиппи?» Деваха фыркнула: «Да не, нам и одного от пуза». И ушла.
Несмотря на жарищу, я не стал нарушать древних традиций. Конец сезона – это конец сезона. Праздник, так сказать. Поэтому я достал из сумки бутылку водки, балык, маленькую дорожную баночку икры – остальные банки были трехлитровые – и хлеб. Чертыхнувшись на свою забывчивость – типа, сразу не мог спросить! – пошел к проводицам за стаканом. В проходе у открытого окна стоял такой колоритный персонаж, что я даже чуток в ногах запутался. Густая грива нечесанных волос лежала на плечах, на голый торс было надето натуральное пальто, застегнутое в районе груди на здоровенную медную булавку. Завершали картину какие-то красные подштанники в обтяжку и босые ноги. Протискиваясь мимо этого персонажа, я заметил, что в его купе – соседнем с моим – на столике стоит коньяк и всякие цветастые консервные баночки, а на спальном месте лежит гитара.
Взял я у девчонок стакан, сказал им, что чай мне пока не нужен, и вернулся в купе. Сначала я хлопнул за окончание сезона – «Дай Бог, чтоб не последний!», потом, чуть погодя, за спокойное путешествие. Заел икрой и балыком, покурил в открытое окно и растянулся на влажных простынях. Стал… адаптироваться к цивилизации.
Колеса убаюкивающе постукивали, и я лежал в какой-то полудреме. Очнулся от громкого голоса, который провозглашал: «Хиппи – это вершина человеческого сознания! Дальше ничего не будет. Все развалится, а останется одна только свободная любовь!» Послышался голос одной из проводниц: «Ну, ты говорить-то говори, а руки не распускай» Другая добавила: «Да! Не лапай, не купишь! Лучше налей». Насколько я понял, обе девахи сидели у моего экзотического соседа.
Спустил я ноги на пол, набухал себе допинга, выпил просто так – беспричинно. Провалиться мне на этом месте, но я не стал бы этому хиппи кайф ломать. Если бы он по требованию мамзелей не взял гитару и не начал петь. Репертуар у него был чисто московский дворово-иностранный, середины эдак шестидесятых годов. Когда этот апологет свободной любви заголосил буквально следующее: «Камола твистуген, твистуген славсаном!..» – я только охнул. Одна из проводниц, видимо, уже в лирическом настроении сказала певуну: «Ну-ка, подыграй мне!» И завопила: «Льет ли теплый дождь, падает ли сне-е-е-ег!» А хиппи сопротивлялся и орал: «Про любовь лучше вот эта! Эзверэнибади гойн ту лысан ту май стори!..»
От такого душераздирающего вокала куда только мой хмель девался и… цивилизационная адаптация. Я сдержал первый позыв накормить барда его собственным пальто, достал из чехла свою подругу шестиструнную и заорал, что есть мочи: «А-а-а-астался у меня на память о тебе па-а-артрет твой, па-а-артрет работы Павла Пикассо-о-о-о!..» За стеной воцарилась тишина. Потом в мою открытую дверь сунулся самодельный хиппи: «Ты че так орешь-то?» А я тут же запел с цыганским надрывом, но а-капелла: «Уйди! Совсе-е-ем уйди!,,» Он открыл рот, но сказать ничего не успел. Его весьма бесцеремонно оттолкнули, и ко мне в купе зашли обе проводницы. Уселись напротив и одна – Тамара ее звали – попросила: «Спой еще. Чего-нибудь человеческое.» И покосилась сердито на угрюмого хиппи.
В общем, попили мы водочки, попели хором песни, поели моих каспийских деликатесов с жареной картошкой, которую Тамара принесла. А потом Лида, глянув на нас с Тамарой, улыбнулась: «А пойду-ка я коньяк допивать. С восьминогами.» И вышла, закрыв за собою дверь.
Вот так я до самой Москвы и адаптировался. К цивилизации…
Венецианские понты
Мой сосед в Москве, бывший кандидат физико-математических наук Сергей – теперь он менеджер по продажам в элитном мебельном салоне – как-то сказал мне: «Вот чего бы я совсем не хотел – так это в советскую власть вернуться. Да можешь мне не говорить, что большинству тогда лучше жилось. Я и сам это знаю. При всем бардаке порядка больше было. Про бесплатную медицину и образование я вообще молчу. Но… Я сейчас никакую медицину не променяю на то, что я могу запрыгнуть в ероплан и – оп-па! – в Средиземном море бултыхаюсь! Оп-па! – в Мюнхене баварское пиво пью! Оп-па! Я в парижском отеле просыпаюсь, и тамошняя горничная, кроме себя – еще и кофе в постель подает. Это, я понимаю – можно жизнью назвать. А то – мои старики за всю жизнь, которую пропахали, глаз от станка не отрывая – один раз в Сочи съездили. И все оставшиеся дни жили воспоминаниями – ах, какое море! Ах, какой пляж! Реликвия у нас в доме была – ох, помню, берегли ее! И, знаешь, что? Сочинская дешевенькая шкатулка из ракушек! Бож-же мой! А вот я – так я уже не помню – ты понял? – не помню, где был, а где не был!»