Борис Дубин – О людях и книгах (страница 54)

Повторю: это не упреки и придирки, а вопросы и соображения по важной для многих теме. Я хотел бы услышать отклик автора на них и продолжить интересный нам всем разговор.

Ольга Седакова. «Апология разума» (реплика на обсуждении)[180]

1. Речь всего лишь об одном смысловом мотиве: представлении о творческой силе, соответственно – об одном эссе «Символ и сила» [Гётевская мысль в «Докторе Живаго»]. Собственно – философия образа, воображения.

2. Вдохновение, «опыт Совсем Другого» (А[пология] Р[азума], 2009[181], с. 51). «Мое другое Я», «нечто более общее, чем я сам» (АР, с. 52). «Я это ты» (Новалис).

3. «Момент приобщения к целому»… «и есть предпосылка знания – точнее, опознавания – символов» (АР, с. 53).

«…Речь при этом идет не о человеке исключительном, а о человеке символическом – то есть о каждом. Об образе человека» (АР, с. 61). Соединение (как, скажем, и у Симоны Вайль) чувства особой значительности происходящего со мной и тяги к отказу от себя, самоумалению, самоотречению; Бланшо о Вайль: «утверждающее самоотречение мысли».

Цель – цельность – исцеление («исцеление мироздания» – АР, с. 62).

Важно, что это целое непринудительно, модусы его проявления – внимание, готовность к восприятию («сосредоточенность» у Симоны Вайль) и случайность, непреднамеренность.

4. Игра – драматичность – зрелищность – представленность = живое соприсутствие других (АР, с. 62 и далее).

(Цитируя Б[ориса] П[астернака]) Театр «превращает явление в заявление… речь обращенную, речь от первого лица, произносимую… в ожидании ответа» (АР, с. 64). Семантика обращения – оклик, весть – переворачивание, оглядывание – приобщение (переход к другому).

Историческое как символическое (+театральное – «действие в лицах, лицедейство»). «Роль исторического – то есть символического – лица исполняет тот, кто… принимает свою видимость… и действует как видимый» (АР, с. 65).

5. Не человек, а образ человека (см. выше), то есть человек в его представленности другому и другим, а значит символичности, а значит историчности существования. Эта открытость другому (другим) есть обращенность в будущее, к будущему, его сотворение здесь и сейчас (предвосхищение): прошлое прошло, настало новое (прежний экскурс 2009 г. о мотиве нового у О[льги] С[едаковой][182]).

6. Форма, «счастье обладания формой» (БП – АР, с. 85). Сила – символ – форма – общее – (обобщенное и приобщающее) – зримое («видеть то, что видно» – Гёте) – представленное (в лицах, личное и лицедейское).

7. Итог: символ = проявление (творческой) силы = самодостаточность и – вместе с тем и как раз в этом – превосхождение себя. «Искусство как космодицея».

8. Дополнения: Вайль, Целан, опыт середины века (ГУЛАГ и Шоа и далее): символика не простирания, а устранения (жертвы в пользу других, другого). И еще одно: сознание хрупкости, перерастающее себя в заботе о бережении этого хрупкого. Возвращение трагедии, но трагедии хора (и общность в этом трагизме).

Здешняяи сегодняшняя ситуация: асимболия (неструктурированность, не/благо/устроенность мира) – нечувствительность к другому, другим – отсутствие общего (обобщенного и приобщающего) – а отсюда история как повторение ритуала коллективного самоутверждения (единственный субъект = Держава в ее провале и триумфе) – безличность (но не надличность), безответность, а потому и безответственность каждого.

Открытая структура как универсальная переводимость

Поворот к проблематике языка во многом определил пути философской мысли XX века – труды Витгенштейна, Хайдеггера, Лакана. Но предуказывался и готовился этот поворот, конечно, существенно раньше, на рубеже XVIII–XIX веков – в тот период и в том контексте, когда в Европе пересматривается понятие и значение мифа (Гёррес, Баадер, братья Шлегель), заново рождаются представления о критике (у Канта), об истории (у Гердера), вообще о понимании (у Шлейермахера и Вильгельма Гумбольдта). Философия не только начинает интересоваться языком как объектом, «извне», но и осознавать собственную языковую природу, а значит – свои границы. Со своей стороны, философски воодушевленной становится сама поэзия, шире – новая западная словесность. Она теперь тоже, по словам Октавио Паса, живет «критической страстью»[183]. Характерно, что тогда же, в той же среде происходит и переводческий взрыв: Гердер перелагает поэзию греков, индусов, испанцев, Гумбольдт – Эсхила, Гёльдерлин – Софокла, Шлейермахер – Платона, Август Шлегель – испанские романсы, Людвиг Тик – Шекспира и елизаветинцев, Хаммер-Пургшталь – старых персов[184]. В разрыве с когда-то наследовавшейся вековой традицией и в собственноручном, добровольном, свободном создании традиции новой – можно сказать, в сотворении и выборе себе собственных предков – закладывается культура европейского модерна. Показательно, что подытоживает девятнадцатое столетие и открывает новое эмблематическая во всем ее трагизме фигура Ницше – философа, вышедшего из классической филологии и наследующего духу музыки.

Обе недавние книги Наталии Автономовой – «Познание и перевод» (2008) и награждаемая теперь Премией Андрея Белого «Открытая структура» (2009) – возвращают нас к этому взаимодействию философии с филологией. Автор предпочитает говорить об их «сотрудничестве» и видит свою задачу в том, чтобы написать их «альтернативную историю» (с. 7). По образованию Наталия Автономова – филолог и философ, по роду занятий – исследователь, переводчик и педагог, по склонностям – меломан, но дело, как мне кажется, не просто в раздвоении биографии или привычке видеть оба берега мысли. В союзе философии и филологии Автономова ищет общий предмет (он и обозначается у нее заглавным концептом-метафорой «открытая структура»), ищет возможность продуктивно, творчески, в динамике связать разные, но не чужие друг другу подходы к познанию человека, философской антропологии. Язык здесь «осознается как фундаментальная антропологическая универсалия, как первая и главная структура человеческой и социальной жизни» (с. 398).

Вместе с тем сближение философии и филологии работает у Автономовой на расширение и углубление понятийного слоя языка, в частности русского языка, – цель, сформулированную некогда Пушкиным. Для этого Автономова обращается к наследию четырех выдающихся российских филологов XX века – Романа Якобсона, Михаила Бахтина, Юрия Лотмана и Михаила Гаспарова – и, можно сказать, открывает их для философии и средствами философии. Тем самым, с одной стороны, на конкретном материале и в эмпирической работе демонстрируется известный «литературоцентризм» или «филологизм» русской культуры, а с другой – задача куда как нетривиальная! – прослеживается выработка русского философского языка филологическими средствами. Причем прослеживается на крайне драматическом для языка, человека, общества, довольно плохо описанном и слабо отрефлексированном пока историческом этапе – в условиях XX века и на рубеже XX—XXI столетий.

Универсальная для Нового времени задача понимания и передачи человеческого, социального, культурного опыта закономерно приводит автора к проблеме перевода. «Все европейские философии, – замечает Автономова, – так или иначе связаны с переводом – с одного языка на другой, из одной культуры в другую» (с. 418). Однако, подчеркивает ученый, проблемы перевода сегодня, может быть, особенно остры для России и соседних с ней областей Европы, охваченных «языковым и переводческим беспокойством как вопросом государственной, общекультурной и вместе с тем личной важности» (с. 421). Говоря шире, сегодняшняя культура – это культура постоянно умножающихся, пересекающихся и изменяющихся смысловых границ, вновь и вновь создаваемых семантических рубежей, разделяющих и соединяющих нас пределов. Кому же, как не переводчику, вооруженному филологическим знанием, философским кругозором, исторической чуткостью, быть героем этих разбегающихся и снова связуемых творческой волей, сознательным усилием пространств смысла?

Книга Наталии Автономовой убеждает в нужности и продуктивности подобных усилий – мыслительной работы на наше общее будущее.

Работа приобщения

Небольшая книга Елены Петровской «Теория образа»[185] встречает нас схематично, от руки и по-детски просто представленным на обложке созвездием Большой Медведицы. Первая мысль: ну, понятно, ведь написано же – «образ». Да, но образ чего? И как получается, что мы видим этот образ? Причем все сообща, но не сговариваясь, – именно этот? Уже и перечисленных вопросов хватило бы не на одну куда более объемистую монографию. Но мало того: рисунок здесь отсылает не только к карте звездного неба (кантовскому «звездному небу над головой»), но и к дорогой для автора мысли Вальтера Беньямина, которая цитируется и разбирается на последних страницах: «Образ это… то, где прошлое сходится с настоящим и образует созвездие».

Книга Петровской – воплощенный парадокс. Представляя собой курс лекций, она меньше всего сборник ответов, но прежде всего собрание вопросов, причем тех самых, первыхи последних, одним из которых, со ссылкой на Льва Толстого («Что такое искусство?») она и открывается. Вводящая в проблемы визуальной антропологии, она построена на печатных текстах – заинтересованном и внимательном словесном собеседовании с Морисом Мерло-Понти и Жаком Деррида, Роланом Бартом и Розалиндой Краусс, Виллемом Флюссером и Жан-Люком Нанси, а также многими, многими другими. Посвященная зримому, она настаивает на его обоснованности невидимым и приглашает расстаться «с очевидностью, чтобы ее же в конце концов объяснить». Рассматривая техники коммуникации, она ставит в центр не собственно сообщение, а скорее приобщение или, уже в визуальных терминах, не изображение, а преображение: «Икона ничего не изображает… Она оказывается оператором (курсив автора. – Б. Д.) – оператором нашей трансформации как зрителей».