О царевне в плену Пекина,
О ином – не по воле руки,
Не случайно нырянье до дна.
Это пела, представьте, душа,
(Это, знаешь, грустила она)
О дрожаньи простом камыша,
О полях, где сейчас тишина.
И о городе, и об огнях,
Что драконовым пылом хмельны,
О трубящих торжественно днях
Что не станут милы и родны.
19 мая <1924> Чжалантунь.
Жена*
Изображенная в историях,
Божественная старина,
Там держит статно факел Глория,
Непобедимая жена.
И запахи, блаженно горькие,
Давно разрезанных страниц, –
Не солнце, а венец Георгия,
В глаза, опущенные ниц.
Описанные там страдания –
Исполненные чудеса,
Глядят лишь дети в годы ранние
На тамошние небеса.
Метнется прах столбами дымными,
И бьются воины, пока,
Украшенные серафимами,
Не уплывают облака.
А то встает луна червонная,
Прохладная встает луна,
И дева ждет, встречает воина,
Бледна затем, что влюблена.
И снова прозвенит оружие
(О, призрак боевой – туман…),
Сражается во время ужина
С соперником Ковдорский тан.
Но даже смерть – походу точная:
Кому трава, кому – постель,
Всегда зеленая и прочная,
Восстанет на могиле ель.
Воспетый славными Сервентами,
Проходит призрак на стене,
Опрошен глупыми студентами
В похолодевшей тишине…
Так сердце не устанет мучиться,
Узнав о славных временах,
И верному покою учится,
Уединившееся в снах.
А вдруг блаженное желание,
Предначертание видно,
И бьется пуще сердце жадное,
А воздух – песни и вино.
Конечно, нет еще, не вымерло
То солнце счастья и беды –
То голос океанский стимера
Гремит над пропастью воды.
В Сицилию, иначе – в Канаду,
Банкок, Сполато – все пути,
И бьется пуще сердце жадное:
Еще стремиться и найти.
Обречены и будем странствовать,
То плавать, то перелетать,
И покоренными пространствами
Святую жадность утомлять. 
