Борис Бедный – У старых окопов (страница 7)
— Какой еще шум-гром?
— Ну, вся эта шумиха в последнее время вокруг лесопосадок. Еще ни одного кустика в степи не посадили, а нашумели на целую дремучую тайгу.
— Так это же пропаганда, что тут плохого? — У Вари сейчас такой вид, будто она никак не может уразуметь, как это пожилой и ученый человек не понимает такой простой истины. — А не было бы этого… шума-грома, как вы говорите, так и я, наверно, не перешла бы сюда на работу с швейной фабрики!
Сдается, последний довод показался ей самым неотразимым. И высказала она его таким тоном, словно без нее и лес в степи не вырастет. Варя была так уверена в своей правоте, что Павел Савельевич невольно заколебался. Пусть ему весь этот шум-гром не нужен и даже обижает чем-то, а такие вот зеленые граждане, выходит, нуждаются в нем. И вообще, чего это он на старости лет развоевался с девчонкой? Просто она впервые в коротенькой своей жизни участвует в таком деле, о котором в газетах пишут, — вот и лестно ей, птахе. И уж лучше этот перехлест в сторону излишней восторженности, чем изо дня в день с холодным сердцем тянуть лямку на работе. Хватит, нагляделся он на этих прохладных работничков!
Но Павел Савельевич был не в состоянии так быстро отступить и признать чужую правоту.
— Пропаганда — это хорошо, а только и ее надо вести умеючи. У нас же сплошь и рядом так неуклюже агитируют в пользу лесопосадок, точно прежде никто и понятия не имел, что лес в степи дает прибавку урожая. А истина эта не нынче родилась. Я уж про Докучаева и Высоцкого не говорю, а вон даже у Гоголя в «Мертвых душах» примерный помещик Костанжогло лес в поле сажал… Читали «Мертвые души»?
— Читала, а только там Плюшкин, Собакевич, а… Жогло этого я что-то не припомню…
— А он из второго тома! — не без ехидства сказал Павел Савельевич. — Вы же небось по-школярски всего лишь первый том осилили? А пора бы уже и во второй заглянуть: все-таки, знаете ли, Гоголь!
— Значит, вы вместе с этим Жогло верите в преобразование природы? — живо спросила Варя, готовая и неведомого ей гоголевского помещика взять себе в союзники. — Верите, да?
— А как же тут не поверить, если мы давно уже природу преобразовываем, да только… не в ту сторону.
— В какую еще сторону? — не на шутку встревожилась Варя, будто по ее недосмотру деревья сажают кронами в землю, а корнями вверх.
— Раскройте пошире глаза, а то вы одну лишь будущую свою лесополосу видите, и она застит вам глаза.
— А что я должна видеть?
— А вы у судака спросите, — очень серьезно посоветовал Павел Савельевич.
— Какого судака? — опешила Варя. — Что в речке плавает?
— Плавал когда-то, а теперь велел долго жить.
— Вот вы о чем… — догадалась Варя и вдруг разозлилась: — Что же, мы без вашего судака сами не разберемся? Прямо не рыба он у вас, а… прокурор!
— А что? — встрепенулся Павел Савельевич. — И прокурор! Наглядный показатель оскудения живой нашей природы. Чем не прокурор-обвинитель? Очень даже прокурор!.. Мы тут с вами пока лишь собираемся махонькие прутики сажать, и еще неизвестно, приживутся они в степи или нет. А в сотне других мест в это же самое время вполне успешно вырубают подчистую леса, в том числе и водоохранные. Я уж про химические заводы, которые нашего судака-прокурора травят, и не говорю. Вот и выходит, Захаровна вы моя, не в меру восторженная: одной робкой рукой мы пробуем малость взбодрить природу, а тысячами других рук, понаторевших в черном деле, эту же самую матушку-природу весьма квалифицированно душим и загоняем ее, беззащитную, в гроб. И всячески славить первое деяние и упорно не замечать второе — извините меня великодушно — самая настоящая куриная слепота… Так что воспевать преобразование природы давайте-ка погодим. Будем себе лесок сажать — поболе да получше, — глядишь, ненароком и в самом-то деле маленько подправим захиревшую нашу природу… А, Захаровна?
— Я это и имела в виду, — тихо сказала Варя.
— Вот и чудесно, — подвел итог Павел Савельевич, и у Вари проклюнулось такое чувство, что пожалел он ее и не сказал чего-то самого сердитого, чтобы вконец не расчихвостить ее, бедолагу, так некстати выскочившую со своим легковесным преобразованием природы.
И почему прежде она никогда не задумывалась над тем, что природу не только преобразовывают, но и портят? Или у всех так: сегодня видишь то, чего не замечал вчера?
А Павел Савельевич, поостыв после спора, решительно не понимал теперь: чего это он так ополчился против этой девчушки. Своей преданностью святому делу степного лесоразведения Варя невольно вызывала у него симпатию. Мимоходом он даже пожалел, что не работает она в питомнике: там под его присмотром способности ее развернулись бы в полную силу.
Хотя он был кругом прав, а совсем зря замахнулся на молодую Варину радость. Что из того, что юная эта радость не совсем зрячая? Главное свое дело она делала: согревала Варю и вела ее в жизни, помогая работать и одолевать житейские колдобины…
Чтобы загладить свою промашку, Павел Савельевич сказал миролюбиво:
— Да вы не обижайтесь, милая барышня.
— Я не обижаюсь, а только барышней вы меня не называйте, ладно? — хмуро попросила Варя.
— Все в наших руках: раз вам не нравится, больше называть не буду. — Но Павел Савельевич все же не удержался, чтоб напоследок не подпустить колючку: — Как-никак это все-таки чуток полегче, чем природу-матушку переиначить сверху донизу…
Павел Савельевич не поехал в город и решил заночевать на полевом стане, чтобы успеть завтра побывать в двух соседних бригадах. Была и еще одна причина, в которой он не признавался и сам себе: ему хотелось получше приглядеться к Варе и, может быть, пригласить ее на работу в питомник.
Он осмотрел все бригадное хозяйство и особенно внимательно новенькие лесопосадочные машины, стоящие наготове в ожидании своего часа. Ему приходилось читать в газетах о богатом оснащении бригад, но Павел Савельевич, грешным делом, думал, что газеты выхватывают лучшее, наиболее броское. Он вообще не очень-то жаловал местных газетчиков, после того как побывавший в питомнике корреспондент из области перепутал в своем очерке фамилии звеньевых и сроки стратификации семян и вдобавок ни словом не обмолвился о неудачных всходах сосны и о набегах сусликов, нанесших чувствительный урон питомнику. Прочитав очерк, Павел Савельевич не поленился позвонить в область и разыскать корреспондента, но тот ничуть не огорчился, когда узнал о своей оплошности. А суслики, он сказал, просто н е у к л а д ы в а л и с ь в его очерк, так как писал он не о недостатках в работе питомника, а о достижениях.
А уж этакое Павел Савельевич и вовсе не понимал. И теперь он был рад, что мощные дизельные тракторы и новенькие лесопосадочные машины у л о ж и л и с ь не только в газетные строки, но нашлось для них место и в полевой бригаде…
Павел Савельевич поужинал обжигающими галушками, припахивающими дымком, как в полузабытом крестьянском его детстве. Галушки были крупные — из тех полтавских галушек, которые по солдатскому присловью отшибут ногу, если ненароком шлепнутся на нее. Дородная кухарка Федосья все ходила вокруг ученого лесовода и громко сокрушалась, что ничем, кроме грубых галушек, не может угостить такого именитого человека.
— Да будет вам! — вышел наконец из терпения Павел Савельевич. — Ежели хотите знать, галушки — любимое мое кушанье… Подсыпьте-ка еще горяченьких!
Просьбу гостя стряпуха уважила, но, узнав о таком низменном вкусе ученого-лесовода, сразу перестала лебезить перед ним и даже усомнилась в его учености.
Чтобы никому не мешать, Павел Савельевич уселся в сторонке и исподволь наблюдал за жизнью стана. После ужина ночная смена отправилась в степь, а оттуда вскоре гурьбой привалили трактористы и прицепщики дневной смены. На их усталых и запыленных лицах прочно прижилось то горделивое выражение довольства собой, какое бывает у людей молодых и чистых душой, когда они вдосталь потрудились, ни в чем не могут себя упрекнуть и вообще твердо убеждены, что ребята они ничего себе, правильные.
Многие трактористы знали Павла Савельевича по курсам, где ом читал им основы лесоводства. И теперь, завидев его на стане, они здоровались с ним с тем особым удовольствием, с каким вчерашние ученики здороваются с бывшим своим учителем, некогда доставившим им немало забот и волнений. Здесь сказывается не так запоздалое уважение к строгому педагогу, как лихая уверенность, что теперь-то он при всем желании не может уже причинить им никакого вреда.
Одному бывшему своему ученику Павел Савельевич сказал «здравствуйте», другому — «привет», а третьему пожелал доброго здоровья. Варя одобрительно усмехнулась: она тоже не любила однообразия.
Замерив выработку дневной смены, она вернулась на стан и первым делом подошла к доске показателей у входа в вагончик. Против фамилий трактористов ровным столбцом выстроились проценты выработки: единицы под единицами, десятки под десятками, палочки сотен под палочками. Варя встала на цыпочки, примерилась и одним махом провела мокрой тряпкой сверху вниз, стирая десятки и единицы вчерашних процентов. А палочки сотен она не трогала и, сверяясь с бумажкой, приписала к старым сотням новые десятки и единицы. Судя по тому, что сотни сильно уступали в яркости другим цифрам, Павел Савельевич понял, что эту манипуляцию Варя проделывает не в первый раз.