Борис Бедный – У старых окопов (страница 9)

Принято считать, что, взрослея, человек многое берет от жизни, обретает знания, опыт, а кое-кто и мудрость. Все это так, но мы как-то забываем: в эти же годы что-то безвозвратно теряется, что совсем не грех сохранить на всю жизнь. Лучше всего было бы так: сберечь все наилучшее из юности и к нему прибавить зрелую мудрость, но Павел Савельевич был убежден, что это редко кому удается. По крайней мере, ему это не удалось…

Павел Савельевич уткнулся носом в газету, а когда вскинул голову на легкий шум, то увидел в дверях бригадира Алексея, который выставил перед собой, как оправдание своего прихода, солидную книгу. И так случилось, что как раз в ту секунду, когда Алексей вырос в дверном проеме, Варя легонько подвинулась у стола, освобождая рядом с собой местечко на скамейке. Павел Савельевич готов был поклясться, что она даже и не смотрела в сторону двери и при всем желании не могла видеть Алексея, — просто так совпало.

И конечно же, Алексей тут же сел на это случайно освободившееся место рядом с Варей. Павел Савельевич так и не понял, заметила Варя, кто сел рядом с ней или нет. Они сидели бок о бок, старательно отвернувшись друг от друга, и, со стороны смотреть, внимательно читали: Алексей — капитальную книгу с чертежами, а Варя — тонкий журнал с картинками. И никто в вагончике не удивился тому, что бригадир с учетчицей сидят рядышком: то ли просто не обратили на это внимания, занятые каждый своим делом, то ли не впервой такое с ними приключалось, и все привыкли, что так уж у бригадного начальства почему-то само собой выходит.

А Павел Савельевич пуще прежнего забеспокоился, как бы простодушная и восторженная Варя не угодила в хитро расставленные сети. Вот и совсем мало он ее знал и убедительно доказал себе, что нет ему до нее никакого дела, а сейчас подмывало его предостеречь Варю, чтобы та по неведению не искалечила свою судьбу. Но как придирчиво ни всматривался он в Алексея, а не заметил в нем ничего от опытного соблазнителя. Или тот очень уж умело маскировался?

Сбивало с толку, что в Алексее никак не сказывался человек, привыкший к легким победам над девчатами. Он вел себя так, будто вовсе не знает или, по крайней мере, прочно позабыл о том, что парень он видный. И это похвальное незнание заставило Павла Савельевича усомниться: не соорудил ли он все свои скоропалительные опасения на песке?

Порой в Алексее даже проглядывала робость, совсем уж не свойственная записным донжуанам. Было заметно, что он побаивается Вари, и молодая эта боязнь невольно примирила Павла Савельевича с Алексеем и убедила его в том, что Варе ничто плохое не угрожает…

Павел Савельевич неусыпно сторожил их, но даже и он не уследил, когда и как случилось, что солидная Алексеева книга оказалась захлопнутой, а сам Алексей придвинулся к Варе, смотрел через ее плечо в журнал, и они по очереди перелистывали страницы с картинками: по всей вероятности, Варины картинки были интересней чертежей в капитальной книге. Долистав журнал до конца, Варя с Алексеем разочарованно переглянулись, дивясь тому, что журналы выпускают такие короткие: только разгонишься полистать всласть — и уже задняя обложка. Но они тут же нашли выход: перевернули журнал и мужественно стали листать снова, с самой первой страницы, — должно быть, искали там что-то позарез нужное им обоим.

Поверх бумажной узорчатой шторки в окно заглядывал похудевший от любопытства молодой месяц. Он вызывал влюбленных из тесного вагончика наружу, обещал им всю ночную степь от края и до края, с ее могучей тишиной, горьковатым запахом увядших трав, нахохлившимися в вековом сне курганами и тугими, зовущими вдаль гудками речных пароходов. Но, кажется, Алексей, с Варей еще боялись оставаться наедине друг с другом. Да им хорошо было и в вагончике — лучше не бывает. Вокруг шуршали газетами, стучали костяшками домино, заводили патефон, а они затерянно сидели посреди всего этого шума и многолюдья, притихшие, с затаенными глазами, и листали свой счастливый журнал, листали…

Здоровенный Пшеницын крутился у рации: близился час радиопереклички. Щека Пшеницына была чистая и красная: видно, долго пришлось ее драть, соскабливая маслянистую Балтику.

А за столом Алексей с Варей еще ближе придвинулись друг к другу. Они смотрели не отрываясь в распахнутый перед ними журнал, но страниц уже не переворачивали: наверно, нашли ту единственную картинку, которую так долго искали.

Длинные волосы Алексея упали ему на лоб и мешали видеть Варю. Он снизу вверх тряхнул головой, отбрасывая волосы назад, и у Павла Савельевича потемнело в глазах: такая же привычка появилась перед войной у его сына Юрия. Он отвел глаза от счастливой парочки и с новой, небывалой прежде обидой на судьбу пожалел, что нет сейчас здесь сына. Юрий тоже мог бы вот так же сидеть за столом, играть в любимые свои шахматы и листать журнал в одиночку или с такой вот девушкой, как притихшая от счастья Варя. Впрочем, что это он, ведь сейчас Юрий был бы уже лет на десять старше этих ребят и наверняка давно бы уже женился. И, может быть, жена его была бы чем-то похожа на Варю — пусть не во всем, но хотя бы отчасти.

Он перехватил пытливый взгляд Вари. Догадаться о тайных его мыслях она никак не могла, скорей всего ее встревожил сумрачный его вид. Только этого ему и не хватало: портить чужую радость…

Началась радиоперекличка. Трактористы побросали прежние занятия и сгрудились вокруг рации. Подхваченный всеобщим движением и Павел Савельевич со своей табуреткой подался вслед за ними. Но его поджидало разочарование: голос в микротелефонной трубке звучал слабо и все время сбивался на невнятный шепоток. Или слишком уж далеко было от города до полевого стана, или вездесущие Сысои подсунули бригаде плохонькую рацию, но ничего нельзя было разобрать.

— Куда ведро задевали?! — загремел Пшеницын. — Каждый вечер одна и та же история! А все кухарка… Эй, кто там легкий на ногу, сбегай на кухню за ведром: одна нога здесь, другая там!

Юный прицепщик выскользнул из вагончика и вскоре вернулся с помятым ведром. Оно поплыло на руках к рации. Павел Савельевич решительно не понимал, как может выручить сложную радиоаппаратуру простецкое ведро, но покорно принял его у соседа и передал Пшеницы ну. Тот живо сунул шепчущую трубку б ведро, и оно, подобно рупору громкоговорителя, заметно усилило звук, и голос далекого диспетчера обрел начальственную строгость.

Павел Савельевич поощрительно хмыкнул: он любил, когда самыми простыми подручными средствами, не предусмотренными высокоумными конструкторами, умели приструнить закапризничавшую технику и заставить ее работать.

Невидимые бригадиры один за другим рапортовали о сделанном за день. Павел Савельевич слушал их вместе со всеми в вагончике и пытался по голосам определить, какие они из себя, эти бригадиры, и преданы ли делу степного лесоразведения или пришли в степь сажать лес лишь потому, что надо же где-то зарабатывать себе хлеб насущный.

Ему почудилось, что вся обстановка радиопереклички способствует тому самому шуму-грому, о котором давеча он говорил Варе. Уже одно отсутствие повседневного строгого контроля может подтолкнуть не шибко стойкого человека к похвальбе. Павел Савельевич не шутя опасался, что бригадиры, приученные газетчиками к пышным словесам, станут сейчас взапуски хвастаться друг перед дружкой грандиозными своими успехами, пойди их проверь, ведь бригады разбросаны по всему району. Мало ли что можно наболтать по радио: если бумага все стерпит, то еще больше выдержит неосязаемый эфир, которого, по новейшим данным, вроде бы и вовсе нет в природе…

Но уже по первому рапорту Павел Савельевич понял, что плохо знает бригадиров. Говорили они скупо, деловито, не разводили патоки и елея. И не было в их рапортах и малейшего намека на тот шум-гром, которого так опасался Павел Савельевич. Все было всерьез: бригадиры не ударялись в эмоции, а оперировали цифрами выработки. Они по косточкам разобрали все неполадки в работе: поломки механизмов, стычки с председателями колхозов. Все бригадиры дружно ругали завхоза, который скверно снабжает их лемехами и запасными частями, с перебоями доставляет горючее. И летучку ремонтную они только во сне видят, а уж обещанная кинопередвижка и совсем позабыла к ним дорогу.

Со стороны человеку непосвященному, услышавшему эти рапорты, могло бы даже показаться, что работа в степи идет хуже некуда. Но как ни чихвостили бригадиры своих Сысоев, а Павел Савельевич увидел за скупыми их рапортами сотни гектаров поднятой залежи и прокультивированного черного пара, готового к осенним лесопосадкам, тысячи кубометров вынутого грунта в котлованах под будущие пруды и водоемы.

И вместе с радостью за процветание любимого его дела, которому отдал он всю свою жизнь, исподволь подкралась к Павлу Савельевичу и непрошеная стариковская грусть: он-то десятки лет растил лес вручную, верхом механизации у них считалась простенькая лопата Колесова! А каждый из сидящих в вагончике, начиная с Вари и кончая юным прицепщиком, принесшим ведро-громкоговоритель, во всеоружии современной техники, за какой-нибудь один-разъединственный сезон посадит леса больше, чем он за всю свою долгую жизнь.

Понимают ли они, что ему и людям его поколения было труднее? И нельзя их работу сравнивать вот так — гектар на гектар. Если на то пошло, его гектар крупней, что ли, весомей, чем их более легкие гектары. Не заслонит ли для них эта уйма нынешних гектаров существа всей его жизни? И не пожалеют ли они снисходительной и малость высокомерной жалостью его, немашинизированного своего предка?