Борис Бедный – Девчата. Полное собрание сочинений (страница 83)
Дед Мороз сердито посмотрел на Настырного, а Костромин вдруг вспомнил обещание начальника лесопункта сыграть шутку с управляющим трестом, если тот приедет в Медвежку.
Настырный, не сморгнув глазом, выдержал гневный взгляд Деда Мороза и широко развел руками:
– Всего одна лошадь на лесопункте, а нужно и горючее для электростанций подвезти, и дров целую прорву – для школы, яслей, клуба… О жилых квартирах уж и говорить не приходится.
– Старая песня! – отмахнулся Дед Мороз и сердито спросил у заведующей столовой: – Вы мне скажите прямо: будете кормить или нет?
– Имейте в виду, товарищ, – преувеличенно строго сказал Иван Владимирович, – вы разговариваете с самим управляющим трестом!
– А по мне, хоть министр! Были бы дрова, так накормила бы.
Управляющий осуждающе покачал головой и вдруг рассмеялся:
– Подстроили, черти стоеросовые! Ладно, сегодня же распоряжусь выделить Сижме еще по одной лошади на каждый лесопункт. Теперь накормите?
– Илья Семенович, – спросила бойкая заведующая Настырного, – у Чудодеича в мастерской щепки найдутся?
– Думаю, найдутся! – сказал Настырный, подмигнул заведующей, и та сразу гостеприимно распахнула перед гостями обе створки дверей.
Как только уселись за стол, Чеусов, не тратя времени попусту, подсунул управляющему чистый листок бумаги. В присутствии секретаря райкома Деду Морозу неудобно было отказаться от своих слов, и он написал распоряжение выделить Сижемскому леспромхозу трех лошадей.
Обед на столе появился очень быстро, гораздо быстрее, чем он мог бы поспеть, если бы в самом деле надо было бегать за щепками в столярную мастерскую и готовить все заново. Дед Мороз покосился на тот карман, куда Чеусов предусмотрительно спрятал его распоряжение насчет лошадей, но ничего не сказал.
В кабинете начальника лесопункта «кавалькада» разделилась. Дед Мороз вместе с Чеусовым и Настырным сели за стол и занялись проверкой отчетности, а Иван Владимирович с Костроминым и Следниковым расположились в углу на диване с высокой спинкой. Инженер счел момент подходящим и рассказал секретарю все, что узнал сегодня утром об Усатове.
– Дорого же ему это очковтирательство обойдется! – пообещал Иван Владимирович. – Ведь каждый день он бомбардировал райком телеграммами: «Добился перелома», «Выработка лесопункта приближается к плановой»… Вот и приблизилась!.. Вы статью его в областной газете читали?
– Читал, – ответил Костромин.
– Ну и как?
– Не понравилась. Я вообще не люблю такие статьи.
– Разве там что-нибудь неправильно? – спросил Иван Владимирович.
– Нет, все там правильно, но это только одна сторона дела – розовая. Такую статью приятно читать после сытного обеда: она не беспокоит, не подымает никаких новых вопросов, не расширяет горизонтов, а только льстит. Усатов пишет: сотни лет в лесу были пила и топор, потом верхом механизации считались лучок и ледяная дорога, а теперь – электропилы, тракторы, лебедки, и работать стало легче. В конце концов, вот и вся его статья. А кто в нашей лесной области не знает этого?
– По-вашему, обо всем этом не надо писать? – поинтересовался Иван Владимирович.
– Писать обязательно следует, но не так, как это сделал Усатов. У него, в сущности говоря, получилось сплошное юбилейное славословие, польза которого всегда сомнительна, а тем более в отношении лесной промышленности. Усатов назвал свою статью «Зеленый цех», а ведь цеха настоящего в лесу пока еще нет. Есть механизм, есть обученные кадры, а организация труда хромает. Усатов этого не заметил. Он оглядывается назад, на времена царя Гороха, и, конечно же, видит одни сплошные достижения. А для пользы дела надо, по-моему, существующее сравнивать не с прошлым, как это делает Усатов, а с ближайшим будущим – когда богатую технику, пришедшую в лес, мы научимся использовать до дна. Тогда виднее станут перспективы и резче обнажится все то, что мешает нам сегодня работать лучше, чем мы работаем.
– Вот и напишите такую статью, – предложил Иван Владимирович.
– А что, и напишу! Только в свое время. Сейчас я еще не чувствую себя вправе учить других.
Иван Владимирович искоса посмотрел на инженера, словно хотел определить, скоро ли тот почувствует, что обрел это право. В разговор вмешался Следников:
– Тут есть и другая сторона дела. Газету со статьей Усатова мне в санаторий послал Настырный, и я прочитал ее дважды: свободного времени в санатории много было. Больше всего в статье мне не понравилась ее подспудная мысль, вернее – интонация. Наружу она нигде явно не прорывается, но чувствуется всюду. Неужели вы не заметили этого? Представьте себе, на тридцать третьем году советской власти Усатов все еще удивляется, какая она хорошая, советская власть! А чему тут, собственно, удивляться? Власть – наша, своя, отцы ее ставили, мы крепили и отстояли, когда Гитлер на нее замахнулся. Не понимаю, как можно удивляться, что советская власть – хорошая, когда она просто не имеет никакого права быть плохой, а год от году должна хорошеть еще больше. Наши достижения вошли уже в плоть и кровь, стали повседневным бытом, а Усатов смотрит на все это как бы со стороны и даже снизу вверх. Смешно, ей-богу! Мы все живем в пятидесятом году, и Усатов вместе с нами живет, а глаз свой зачем-то забросил в двадцатые годы, оттуда смотрит на сегодняшний день и всему удивляется. До того доудивлялся человек, что даже не замечает, что сам же стоит в одном ряду с нами и, следовательно, удивляется сам себе, какой он замечательный и как много сделал, а это просто уже нескромно. Ну, удивился бы еще про себя, шут с ним, а он статью в газету пишет и хвастливое самоудивление свое несет в народ. Я после чтения этой статьи даже глупее себя почувствовал, ей-богу!
Следников посмотрел на Ивана Владимировича и Костромина, опасаясь, не подумают ли они, что он гордится своим умом. Нет, кажется, ничего такого они не подумали: Костромин даже кивнул ему головой, соглашаясь с ним, а Иван Владимирович слушал внимательно, и только в правом, ближнем к Следникову, глазу вспыхнула веселая искра и уж не гасла, пока замполит не кончил своей речи.
– Прочитаешь такую статью, – продолжал Следников, – и впору нос задирать или вытаскивать из супа лавровый лист и мастерить себе венок! Сделано, мол, много, теперь можно и отдохнуть. Такая статья не нацеливает на дальнейшую работу и борьбу, а только по головке гладит. Правильно Костромин рассказывал об этом.
Следников замолчал, сердитый на себя за то, что говорил запальчиво и хуже, чем хотелось бы. Лучшие мысли и слова всегда приходили к нему позже, и он каждый раз подолгу переживал свои выступления, особенно перед людьми, которых уважал.
– Разделали вы Усатова под орех, – задумчиво сказал Иван Владимирович, и нельзя было понять, выражает ли он этим сожаление, что представитель райкома оказался не на высоте, или доволен тем, что в его районе живут и работают такие проницательные люди, как Костромин и Следников.
– А о самом Усатове, – опять заговорил Следников, – позвольте сказать одно: я его даже особенно не виню. Ну подумайте, что ему остается делать? Прислали человека на отстающий лесопункт, требуют, чтобы добился перелома в работе. Современных лесозаготовок он толком не знает. Я вот четыре месяца работаю в леспромхозе и то лишь сейчас начинаю понимать, что к чему. А Усатов, или вообще любой уполномоченный, который разъезжает по отстающим предприятиям, просто не имеет возможности как следует узнать работу каждого: сегодня он в леспромхозе, завтра – в рыбацкой артели, а послезавтра – в колхозе. Я ведь сам таким уполномоченным был, на собственной шкуре все это испытал…
Следников улыбнулся, вспомнив время, когда был уполномоченным.
– Ну да я человек хитрый! Приеду бывало на место и сразу отзову парторга в сторонку и говорю ему: так, мол, и так, ничего я в вашем деле не понимаю, срок командировки у меня такой-то – за что мне лучше взяться, чтобы и вам польза была, и я не бездельничал? Некоторые только глазами моргают от удивления: никогда еще таких лихих уполномоченных не видывали! Думают, что это с моей стороны ловкий ход и я еще хитрей, чем есть на самом деле. Но в конце концов мы всегда договаривались, и когда уезжать приходилось, так еще просили, чтобы в следующий раз опять меня к ним послали… А другие, не такие хитрые, как я, хотя тоже ничего не знают, но никогда не спросят, боятся уронить свой высокий авторитет. И заметьте, чем меньше знают, тем больше надуваются от сознания своей важности. Так индюком надутым и расхаживает такой человек по предприятию. Конкретной помощи от него мало, местные работники его побаиваются и только ждут не дождутся, когда наконец он уедет.
Замполит вдруг всем телом повернулся к Ивану Владимировичу и, глядя ему в глаза, быстро спросил:
– Вы не считаете, что я говорю ересь? Прямо, без дипломатии! Мы же все здесь хотим только пользы для дела.
Иван Владимирович усмехнулся неожиданной выходке Следникова, а Костромин по каким-то мелким и неразделимым признакам – по интонации голоса замполита, по блеску его глаз, по неловкому, как бы отстающему от слов, жесту – вдруг как-то разом угадал всего Следникова, именно не узнал, а