Борис Бедный – Девчата. Полное собрание сочинений (страница 59)
– Оставьте, – сказала Софья. – Можете идти.
Уборщица так же равнодушно бросила веник на прежнее место. Комендант виновато козырнул, щелкнул каблуками красных калош – на этот раз далеко не так удачно, как при первом знакомстве, у грузовика, – и вышел.
Софья затопила печь, принесла воды из колодца и целый час терла грязный, давно не мытый пол. Она повесила занавески на окна, застелила стол скатертью, ровными стопками сложила книги, свернула все чертежи в один рулон и водворила на гвоздь рейсшину.
Когда все было приведено в порядок, Софья надела синее платье с кружевным воротником, которое больше всех нравилось мужу, и уселась за стол. Перелистывая толстый технический справочник, она чутко прислушивалась, не раздадутся ли в коридоре знакомые легкие шаги. Андрюшка-наследник мирно спал на новом месте – безучастный к отсутствию отца и тревогам матери. Степанида Макаровна прислала с Александрой Романовной тарелку горячих шанежек и не велела дочери уходить, пока Софья не съест их все до единой.
Поздно вечером к Софье забежал на минутку директор леспромхоза Роман Иванович Чеусов – остроносый, суетливый, полная противоположность спокойной Степаниде Макаровне. Директор сказал, что Костромин находится в лесопункте на восемнадцатом километре узкоколейной дороги, но сообщить ему о приезде жены никак нельзя: телефонная связь не работает со вчерашнего вечера.
– Завтра доставим вашего Геннадия Петровича в целости и сохранности, – пошутил на прощанье директор, сам улыбнулся своей шутке и заспешил к выходу.
На Софью директор леспромхоза произвел странное впечатление. Он был и добродушен, и шутить пробовал, но выходило это у него как-то несвоевременно и фальшиво. Чеусов делал это так, словно вспоминал: «А как раньше я такие штуки выкидывал? Давай и теперь попробую!» Пробовал – и у него получалось плохо. Софье показалось, что сижемский директор сам от себя что-то скрывает.
До разговора с Чеусовым она почему-то твердо была уверена, что муж обязательно приедет сегодня, и теперь почувствовала себя незаслуженно обиженной. Разом вспомнилось все, что она слышала о Геннадии и его работе: слова управляющего трестом, недовольство трактористов «крутыми поворотами», мельком оброненная Степанидой Макаровной фраза о невыполнении плана леспромхозом. Софья плохо знала производство, но у нее давно уже сложилось представление о людях, не выполняющих плана, как о второстепенных и никчемных. Суетливый директор леспромхоза в какой-то степени еще соответствовал этому представлению, но с тем, что ее Геннадий – человек второстепенный и никчемный, она никак не могла согласиться. Здесь что-то было не так.
За окном ветер затих, и крупные хлопья снега медленно и торжественно падали в недвижимом воздухе. Софья поняла, что все равно не заснет сейчас, и решила пройтись по поселку. Спящего Андрюшку она оставила на попечение Александры Романовны, которая ничуть не удивилась этому, словно давно уже примирилась с мыслью, что после приезда Софьи с сыном работы ей прибавится.
– Я у вас уроки буду делать, – объявила она, – а то дома из-за Маши ничем серьезным нельзя заняться!
– Это средняя?
– Она самая, – мрачно ответила Александра Романовна и добавила, повторяя, видимо, чьи-то слова, сказанные о ее сестре: – Не девочка, а бесенок… чистый бесенок!
Она разложила по всему столу любовно обернутые в газету тетрадки, проверила, что задано на дом, и сказала, хвастаясь перед Софьей своей ученостью:
– Люблю находить целое по части!
Софья сдержала улыбку и вышла.
На улице было тепло и тихо. Лишь изредка тонко гудел паровозик на узкоколейке да шумели вполголоса громкоговорители, словно жаловались друг другу на свое одиночество. Мохнатая снежинка щекотно мазнула Софью по носу, и Софья счастливо засмеялась, чувствуя, как покидают ее недавние опасения. «Не такой человек Геннадий, чтобы опозорить себя!»
Софья из конца в конец прошла весь поселок. Странное чувство испытывала она, разглядывая дома, в которых жили незнакомые еще ей сижемцы. Какие они, эти сижемцы? Ведь с ними суждено ей прожить не один год, делить радости и печали. Здесь пройдет детство Андрюшки, тут будет он дружить и драться, пускать бумажного змея, загорать и учиться плавать…
Навстречу Софье попались три девушки. Взявшись за руки, они шли посреди улицы и напевали: «Каким ты был – таким остался…» Поистине, «Кубанские казаки», преследуя Софью, успели доскакать уже я сюда!
Возле сижемской школы, по-ночному темной и молчаливой, Софья постояла минут пять. Снежная баба с морковным носом и метлой у плеча сторожила покой пустынного школьного двора. Вспугнув Софью, прошли, покачиваясь, два парня навеселе, в расстегнутых кожаных куртках с блескучими застежками.
Улица упиралась в большое двухэтажное здание клуба с широкими венецианскими окнами и красивым балконом. Сразу за клубом начинался лес, ветви ближних деревьев царапались о венецианские окна, и Софья наконец-то поверила, что приехала в самую настоящую глушь. Правда, глушь эта освещалась электричеством и была радиофицирована, но непоследовательная Софья ничего не имела против глуши с коммунальными удобствами.
В клубе не было ни души, на входных дверях висел пудовый замок. «Не поэтому ли девушки в Сижме поют на улице, а ребята ходят навеселе?» – подумала Софья, и ей самой понравилось, что она такая проницательная.
Возвращаться домой не хотелось, и Софья свернула к реке. Длинные штабели леса тесно стояли на высоком берегу Ясеньги. Софья, словно принимая парад, прошла вдоль фронта штабелей. Никогда еще в жизни не видела она столько бревен. Запорошенные снегом штабели, казалось, ждали, когда вскроется ото льда застывшая Ясеньга и начнется далекий, нелегкий путь древесины от сижемских лесов к архангельским лесозаводам, на бумажные фабрики и стройки, в шахты Донбасса и Подмосковья. Грузчики разгружали очередной состав, слышался глухой стук скатываемых бревен, смех, молодые голоса.
У фонаря Софья остановилась и залюбовалась игрой снежинок. В темном конусе, опрокинутом над фонарем, снежинок не было видно, зато ниже и по бокам конуса они реяли густо, словно со всех сторон слетались на огонь.
Софья, конечно, и не подозревала, что в одно время с ней на снегопад смотрели многие работники Сижемского леспромхоза: ее муж инженер Костромин из комнаты для приезжих на лесопункте Восемнадцатый километр, директор Чеусов с диспетчером из конторы леспромхоза, комендант Звездочкин из окна своей комнаты, сплошь обвешанной батальными картинками. Но, в отличие от Софьи, никто из них не любовался снежинками. Фигурные снежинки не только украшали крыши домов и улицы поселка, но и увеличивали глубину снежного покрова в лесу, а это грозило снизить выработку лесорубов и трелевщиков[14]. Снег заносил рельсы узкоколейки и срывал график вывозки древесины. Диспетчер уже прикидывал, с каким паровозом он пошлет завтра с утра снегоочиститель и где дорожным рабочим придется очищать путь вручную. А комендант Звездочкин, проклиная снегопад как явление недисциплинированной природы, уже предвидел, что одни дорожные рабочие с очисткой пути не справятся и директор поручит ему завтра привлечь к этой работе служащих леспромхоза и домашних хозяек – и дело никак не обойдется без скандала, ибо сижемский комендант в глубине души робел перед женщинами и, тщательно скрывая это, был с ними груб.
Ничего этого Софья не знала и, налюбовавшись досыта красивыми снежинками, направилась домой.
Утром следующего дня Софья сидела в диспетчерской, надеясь поговорить по телефону с мужем, когда туда стремительно вбежал Звездочкин и крикнул:
– Кроме дежурной телефонистки, все мобилизованы! Аврал! Никаких сборов: одна нога здесь – другая на станции! Едем на Восемнадцатый километр чистить снег!
Софье захотелось вдруг удивить мужа. Он до сих пор ничего не знает о ее приезде, а она явится: принимайте нас, ленинградских! Степанида Макаровна тоже собралась на Восемнадцатый километр: она не пропускала ни одного субботника, считая, что жена директора должна подавать пример всем другим женам.
И вот соседки сидят рядышком на платформе, на мерзлых стойках бортового крепления. Игрушечный паровозик тащит пустой состав, и лес – затихший, празднично нарядный после вчерашнего снегопада – веером разворачивает перед Софьей свою простую и дикую красоту.
Степанида Макаровна толкнула Софью локтем и кивком головы указала на девушку, которая одиноко стояла посреди платформы вполоборота к ним. Жена директора ничего не сказала, но Софья догадалась, что это и есть та самая Люба-нормировщица… Рослая девушка с толстоватым носом и хмурым выражением лица время от времени с вызовом посматривала на Софью и сейчас же отворачивалась, как бы говоря: «И не таких видали!» На поворотах дороги платформу бросало из стороны в сторону, нормировщица качалась, а один раз чуть даже не упала, но упрямо не хотела садиться, и Софья понимала, что Люба не садится нарочно, чтобы смотреть на нее сверху вниз и чувствовать свое превосходство.
На разъезде долго стояли, пропуская встречный состав.
– Для Медвежки и заносов не существует! – неодобрительно сказала Степанида Макаровна, провожая глазами платформы, груженные отборным пиловочником.