Борис Бедный – Девчата. Полное собрание сочинений (страница 132)

– Это безобразие все время танцевать с одним человеком! – возмущались лесопосадчицы за спиной Алексея и Вари. – И как им не надоест?

– Обабился наш Алешка!.. – громко сокрушался Пшеницын.

Пестрая звеньевая предложила спеть. Пары смешались, девчата окружили баяниста.

– Алеша, идите и вы к нам, – позвала звеньевая.

– Нашли певца! – отмахнулся Алексей. – У меня козлетон!

Нюся хихикнула, радуясь унижению Алексея, а Варя благодарно сжала его руку. Алексей изучающе покосился на нее и неожиданно для себя самого сказал упрямо:

– А впрочем, давайте спробуем: может, на этот раз что и получится.

Варя выпустила его руку, и Алексей, не оглядываясь, отошел от нее. «Побоялся самостоятельность свою утерять!» – догадалась Варя. Обиды на Алексея не было. Варю только удивило, что он может обращать внимание на такие пустяки.

Хор пел не очень-то складно. Лишь один девичий голос, чистый и высокий, взмыл над песней и одиноко парил в вышине, не спускаясь к разноголосому хору, но и не в силах поднять его до себя. И может быть, поэтому, хотя песню пели веселую, Варе сделалось беспричинно грустно. Так почему-то все чаще стало приключаться с нею в последнее время, после того как Алексей вошел в ее жизнь.

Вспомнилась вдруг мать, умершая, когда Варе было всего пять лет, и старшая воспитательница детдома Раиса Петровна, которая всегда невольно всплывала в памяти Вари, стоило только ей подумать о полузабытой матери. Раиса Петровна ко всем в детдоме относилась одинаково строго и справедливо, но Варе всегда казалось, что та как-то выделяет ее, может быть даже любит, а не показывает этого лишь в воспитательных целях, чтобы никого не обидеть и не вызвать зависти. И учительницы в школе, где училась Варя, тоже были справедливые и хорошие. Но все дело в том, что и в детдоме, и в школе вместе с Варей жило и училось еще много других детей, и, разделенная поровну между всеми, маленькой Варе доставалась не такая уж щедрая доля согревающей душу ласки.

Варя и не заметила, как ушла со стана. В степи было просторно и привольно: хватило бы места для многих молоденьких учетчиц со всеми их раздумьями и воспоминаниями.

Поникшая, давно отзеленевшая трава мягко шуршала под ногами. Потревоженный Варей, от корней травы поднимался уснувший запах пресной соломы и лежалой пыли. Белой извилистой рекой раскинулся овраг, доверху налитый густым молочным туманом. Еще издали со стороны оврага тянуло строгим осенним холодком и прочной стоялой сыростью, как из погреба. Дороги в город не было видно, но она угадывалась по светлячкам машинных фар, бездумно летящим взад и вперед низко над землей.

На стане спели одну песню, шумно покритиковали друг друга и начали вторую, опять веселую.

Недалеко от Вари зашуршала трава, и встревоженный голос Алексея позвал:

– Варь, где ты?.. Ва-аря!..

«Пришел-таки!» – удовлетворенно подумала Варя, но не откликнулась и даже не пошевелилась, чтобы не выдать себя. Ей вдруг очень полюбилось стоять, притаившись посреди степи, и слушать раскаивающийся, виноватый голос Алексея. Шаги затихли вдали, а потом снова стали приближаться – уже с другой стороны. На этот раз Алексей шел прямо на нее.

На стане замолкли певцы, и ночная безбрежная тишина затопила степь. Явственней стал слышен нарастающий равномерный шелест сухой травы под ногами Алексея. Шелест надвигался на Варю, становился все громче, неотвратимей. У Вари испуганно, зажатой в кулак ласточкой, забилось сердце.

Шагах в пяти от нее Алексей налетел на кочку и чертыхнулся. Будничное происшествие это показалось Варе невероятно смешным, весь ее испуг разом улетучился, и она фыркнула, не в силах удержаться.

– Вот ты где! – удивился Алексей. – Что ж молчишь?

Он подошел вплотную к Варе и, секунду поколебавшись, положил руки на ее плечи.

– Скажи, ты обиделась на меня?.. Обиделась?.. Обиделась?.. – спрашивал он и с каждым вопросом целовал Варю – осторожно и воровато – в щеку, глаза, подбородок.

Сам того не ведая, Алексей выбрал удачную минуту для своих поцелуев. Варе трудно было противиться ему именно сейчас, после того как она заставила его бродить по ночной степи и только что легкомысленно смеялась над ним. Сильно развитое в ней чувство справедливости не давало ей этого права и мешало оттолкнуть Алексея. Или она хитрила сама с собой и вся справедливость мира здесь совсем ни при чем? Так или иначе, Варе было пока по пути с этим похвальным чувством, и можно было валить на него все то, что не хотелось брать на себя. А на ближайшей развилке никто не помешает ей распрощаться с покладистой этой справедливостью и пойти своей дорогой.

Она плохо понимала себя сейчас, да и не было у нее времени толком разобраться, как оно там и что. Просто не до того ей теперь было.

Все произошло так быстро и неожиданно: Варя не успела опомниться, а ее уже поцеловали. Она силилась решить: хорошо это или плохо, а ее поцеловали уже во второй раз. А пока она, оглушенная этими поцелуями, пыталась понять, что же это происходит и почему она ничего не делает, ее настиг уже третий поцелуй. И теперь уж просто поздно и даже смешно было протестовать и вырываться – Алексей мог подумать, а то и вслух спросить: «а где же ты раньше была?» Оставалось только терпеть; впрочем, это было не так уж и трудно. Нельзя сказать, что так уж расчудесно, как в песнях поется, но, в общем, вполне терпимо и совсем даже неплохо…

– Варя… Варюха ты моя… Варенька!.. – изумленно и признательно, с непривычной лаской в голосе говорил Алексей и целовал ее все крепче и настойчивей, будто хотел убедить в чем-то или звал куда-то далеко-далеко…

Варя доверчиво подняла лицо и закрыла глаза. На миг припомнились хитрые Федосьины советы, и она от всей души пожалела болтливую стряпуху за то, что прожила та жизнь, а ничего, решительно ничегошеньки не понимает в любви.

Алексей крепко и бережно держал Варю, и руки его, большие и сильные руки тракториста с въевшимся в кожу, неотмываемым запахом керосина, осторожно гладили ее плечи.

В его голосе послышалась незнакомая Варе, какая-то сдавленная нотка, точно ему больно было стоять рядом с ней. Алексей вдруг рывком привлек ее к себе и поцеловал в губы. Поцелуй этот был совсем не такой, как предыдущие: те – робкие и ласкающие, а этот – требовательный и недобрый. У Вари снова пойманной ласточкой зачастило сердце. Она почувствовала: если Алексей еще хоть раз поцелует ее так, как только что поцеловал, – у нее уже не хватит ни силы, ни желания противиться ему и она сделает все, что он захочет.

Варя испугалась этой непонятной, обидной слабости. Сгоряча ей даже показалось, будто ее всю жизнь обманывали: школа, работа, книги уверили ее в том, что она сильная, сама себе хозяйка, а теперь на поверку выходило что-то совсем другое.

И одновременно с этой обидой, как бы обгоняя ее и оттирая в сторону, к Варе пришла никогда еще ранее не испытанная, какая-то очень взрослая, снисходительная нежность к Алексею, словно был он несмышленым мальчишкой и по ребячьему своему неведению сильно заблуждался, считая главным в любви то простое и малое, чего сейчас с таким нетерпением добивался от нее.

Алексей крепче прежнего держал Варю за плечи, но понимал, что с каждой секундой она уходит от него все дальше и дальше. А ей почти по-матерински стало жаль Алексея, и, жалея его все больше и больше, она приподнялась на цыпочки, поцеловала его, как умела, и тотчас же отстранила мягким, но сильным толчком в грудь и неторопливо пошла к стану.

Она почему-то была уверена, что Алексей не станет ее удерживать, и, действительно, он сделал за ней всего один-единственный шаг и остановился, не окликая ее и не решаясь идти следом, будто налетел на неодолимую преграду.

Стан уже опустел. Лишь у вагончика, окруженный смеющимися нарядными лесопосадчицами, стоял Пшеницын в своей великолепной фуражке и, польщенный вниманием веселых девчат, говорил упоенно:

– Морская качка меня никогда не брала. Бывало, вся команда лежит вповалку, а я стою у руля и веду парусник по компа`су!..

Слово «компас» Пшеницын произносил на морской лад, с ударением на втором слоге.

Когда рано утром Варя вышла из вагончика, бригадный стан уже нельзя было узнать. Трактористы вовсю готовились к переезду на новое место. Больше всех старался Пшеницын: он бегом носился по стану, вытаскивал из земли врытый кухонный стол, с грохотом катил пустые бочки из-под горючего, помогал Федосье грузить закопченный ее инвентарь, – видно, сильно не терпелось Адмиралу поскорей приехать на берег будущего моря.

Девчата из лесопосадочного звена крутились возле новеньких машин, готовясь начать работу. Нетерпеливо поглядывая на них, у старого окопа, где были сложены саженцы, расхаживал лесовод Павел Савельевич, чуть свет прикативший из города. Он холодновато поздоровался с Варей – то ли начисто позабыл уже о недавней их встрече, то ли, наоборот, слишком хорошо помнил, что Варя наотрез отказалась идти на работу к нему в питомник.

Сборами в дорогу руководил Алексей. Он торопил Федосью, распоряжался погрузкой бригадного имущества, давал последние советы Карпенко и пестрой звеньевой. Варю неприятно поразило, что он может быть таким спокойным и деловитым после вчерашнего. Сама она плохо спала эту ночь и сейчас больше всего боялась, что Алексей как-нибудь по-особенному поздоровается с ней и все в бригаде догадаются про их поцелуи. Вечером все произошло как-то само собой, а теперь, в ярком свете солнечного осеннего утра, воспринималось совсем по-другому и не казалось таким уж бесспорным и правильным, как вчера в темноте.