Борис Батыршин – Загадка тетрадигитуса (страница 24)
Агенты Д.О.П. а быстро установили его личность – это казался чешский мошенник и взломщик Ян Прохазка; к имени-фамилии прилагался так же детальный бертильонаж[23], доставленный прямиком из Пражского управления сыскной полиции. Услыхав фамилию подручного Уэскотта, Семёнов скептически усмехнулся: назваться в Чехословакии Прохазкой – это примерно то же самое, что в России назваться Петровым или Сидоровым… Но ничего другого не было, не считая длинного списка уголовных похождений, а так же сообщения, что пять дней назад Ян Прохазка взял билет на поезд, идущий в Льеж, в Бельгию.
Семёнов тут же сделал стойку: а не этот ли тип ответственен за взрыв на железной дороге? Яша, однако, с ним не согласился: не того полёта птица, чтобы организовать такое сложное мероприятие. А роль подручного или связного он вполне мог исполнять – при том же Стрейкере. Пуркуа па, как говорят французы и Михаил Боярский?
Больше в Париже делать им было нечего. Оставив сообщение для Ярослава, чтобы тот со своей группой ждал в Тулузе, Олег Иванович и Яша распрощались с Алисой и уже в шесть вечера выехали из Парижа. Миновав городок Монруж они по засыпанному мелким щебнем шоссе покатили на юг.
– Так вы уверены, Яков Моисеевич, что слежки за нами не было?
Кнут легонько щёлкнул над ушами мерина. Тот обернулся – "Чего пристал? Делаю всё, как велено: в стороны не дёргаю, иду лёгкой рысью…"
За последние несколько дней Семёнов вполне овладел мудрёным искусством управления повозкой и теперь считал себя опытным путешественником – в стилистике девятнадцатого века, разумеется.
Яша пожал плечами. Спутники меняли друг друга на козлах каждые два-три часа, и сейчас была его очередь наслаждаться заслуженным отдыхом.
– Пожалуй, что и уверен, Олег Иваныч. Я ведь постоянно проверяюсь, хотя вы этого и не замечаете. Мадмуазель Алису опять же, попросил послать за нами человечка – он до самого Этампа следовал за нами, наблюдал. А потом дал по линии телеграмму на моё имя. Не было слежки, можно не волноваться.
Этамп, средневекового облика городок, полный архитектурных достопримечательностей, среди которых выделялась развалины башни Людовика Толстого начала двенадцатого века, лежал верстах в пятидесяти от Парижа. В Этампе они переночевали, а с утра, отказавшись от завтрака и прихватив вместо этого с собой корзину с разнообразной снедью и полудюжиной бутылок кислого божоле с виноградников долины Луары, отправились дальше, в сторону Орлеана.
– Тогда, может, в Орлеане пересядем на поезд? – предложил Семёнов. – Виды, конечно, видами, но что-то надоело трястись в двуколке. Душа и афедрон, извините за мой французский, требуют комфорта.
– Афедрон – это по латыни. – ответил, подумав, Яша. – А насчёт поезда, то тут вы, пожалуй, вы правы. От Орлеана до Тулузы без малого пятьсот шестьдесят вёрст – сядем на вечерний экспресс к полудню следующего дня будем на месте. Только сойти придётся не доезжая до конечной станции – скажем, в Монтабане. Там наймём экипаж и к темноте будем в самой Тулузе.
– Дуете на воду, Яков Моисеевич? – усмехнулся Семёнов. – Нет-нет, я только "за". А вот дальше, уже в Тулузе, чем займёмся?
– Для начала, дождёмся Ярослава с его молодцами. У него, надеюсь, будут новости от мадемуазель Алисы, да и телеграф никто не отменял. Осмотримся на месте, решим. Я так думаю, надо искать следы вашей пассии… простите, мадам Берты. Особа она яркая, приметная, не то, что шаромыжник Прохазка. Тулуза, конечно, город немаленький, но если она там побывала – наверняка успела наследить. Начнём с гостиниц и пансионов – путешествует она с комфортом, а значит, в деревенском трактире, как мы с вами, останавливаться не будет. На вокзалах невредно поспрашивать, особенно носильщиков – эта публика всё примечает, а багаж у этой дамочки немаленький, одних шляпных картонок, небось, не меньше полудюжины…
Олег Иванович скептически покачал головой. Год назад, во время их африканских странствий Берта, подобно прочим членам экспедиции, довольствовалась саквояжем, портпледом и карабином Holland & Holland. Этот карабин да небольшое, в серебряной оправе, зеркальце, по сути, и были единственными предметами роскоши, которые она себе позволяла. Впрочем, Франция и саванна между озёрами Виктория и Альберта – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Пожалуй, Яша прав: богатая, аристократического облика, путешественница не может обойтись без обширной поклажи. Вот по ней и будем её искать, если никак иначе не получится.
Рыжий мерин мотнул башкой и сделал попытку свернуть к обочине, где зеленели свежей зеленью кусты акации. Олег Иванович строго прикрикнул на чистом французском «Н-но, балуй, холера!» и щёлкнул кнутом. Разочарованная скотинка презрительно фыркнула и вернулась на прежнюю траекторию, и Олег Иванович, поёрзал, устраивая поудобнее свой многострадальный зад на жёсткой скамейке.
Как там пел Боярский в "Человеке с бульвара Капуцинов"?
– Нет, меня меня позвали не сразу. Сначала возле раскопа началась какая-то возня, послышались крики. Туда побежал этот азиат, топограф экспедиции, и только потом подоспел Жиль, мой стюард, и сообщил, что они там что-то нашли.
Берта сделала глоток воды из высокого стеклянного бокала – она не прикасалась к спиртному до вечера, не делая исключения даже для лёгких столовых вин, которыми здесь, в Провансе запивали любые блюда.
– Как я уже говорила, раскопки вели в недрах невысокого земляного холма посреди джунглей. Тоннель, ведущий вглубь, заканчивался проходом высотой примерно в человеческий рост. Я вошла – и оказалась в небольшом, куполообразной формы, зале, стены которого были словно отлиты из какой-то полупрозрачной стекловидной массы мутно-зелёного цвета. Мсье Семёнов возился у стены, ковыряя этот материал ножом и что-то бурча по-русски. В середине зала имелся невысокий постамент, словно отлитый из того же самого материала, из которого состояли стены. А на постаменте…
Она выдержала недлинную паузу.
– …на постаменте стояла скульптура примерно шести футов высотой из чего-то вроде стекла или хрусталя густо-аметистового оттенка. На первый взгляд это была человеческая фигура в ниспадающих одеждах до самых пят. Лица видно не было – голову скрывал капюшон, и фиолетовая тьма под ним была особенно глубокой и непроницаемой. Руки фигуры были раскинуты в стороны, и я не сразу заметила, что на руках её было по четыре, а не по пять пальцев – длинных, тонких, такие пошли бы профессиональному скрипачу или пианисту.
– Отсюда и этот идиотский термин, "тетрадигитус"? – сварливо осведомился МакГрегор. Уэскотт с досадой покосился на шотландца.
– Наверное. – Берта пожала плечиком. – Насколько я помню, название возникло к вечеру этого же дня, когда участники экспедиции собрались за ужином и принялись обсуждать находки. Я только помню, что была потрясена хрупкой красотой этой статуи, а когда картограф принёс и включил мощную гальванический светильник, она засияла, как огромный драгоценный камень, как аметистовая друза необыкновенной формы.
– Чаша была у фигуры в ладони? – перебил её Бурхардт.
– Да. Поначалу мне показалось, что она составляет с кистью руки одно целое, но как раз в этот момент мсье Семёнов вынул чашу из руки, и я поняла, что ошиблась. И ещё – чаша полна крошечными тёмными зёрнышками, похожими на высохшие, сморщенные ягоды.
– Вот такими?
Виктор выложил на столешницу одну "бусинку". Берта наклонилась и принялась рассматривать её, не делая попытки прикоснуться.
– Да, очень похоже. Только их было много, не меньше сотни. А во второй руке статуя держала прямоугольную пластину, усеянную крошечными дырочками. Но самое поразительное случилось не в этот день, а неделей позже, когда рабочие экспедиции завершили раскопки и готовились вытащить статую из холма, чтобы подготовить к транспортировке…
Новая пауза, новый глоток воды. Слушатели терпеливо ждали, и только МакГрегор сердито зыркал на "докладчицу" из-под нависших бровей.
– Начальник экспедиции все эти дни не оставлял попыток понять, какой цели служат чаша и пластина в руках статуи. Зёрнышки он давно пересыпал в крошечный кожаный мешочек, и всё время носил при себе, с чашей же непрерывно экспериментировал. Я уже говорила, что изначально она как бы стояла на выставленных пальцах – и вот однажды мсье Семёнов попробовал вложить её между пальцами несколько иным способом. К его удивлению, она угнездилась там, словно и была для того предназначена…
Ещё глоток воды, ещё пауза.
–..я присутствовала при том, как он продолжил свои эксперименты. Мсье Семёнов взял фонарь, провернул в нём что-то, от чего свет сделался таким ярким, что причинял боль глазам, и принялся подсвечивать статую и чашу с разных сторон. Поначалу ничего не происходило, лишь в глубине прозрачной фиолетовой массы, из которой состояла статуя, вспыхивали и гасли световые сполохи необыкновенной красоты. Но когда он случайно поместил лампу позади чаши, так, что луч, проходя сквозь неё, падал на пластину, произошло нечто поистине поразительное: свет вырвался из отверстий пластины снопом крошечных ярких иголок и образовал шагах в трёх позади статуи нечто вроде светового полотна. Мы пригляделись, пытаясь уловить контуры возникающих в нём светящихся узоров. Потом мсье Семёнов что-то с делал со своей лампой, и изображение стало отчётливым, превратившись в поразительной красоты двойную спираль, словно сотканную из мириад световых точек. Позже он объяснил, что это – ни что иное, как объёмное изображение Галактики, великого звёздного скопления, в котором находится и наше солнце вместе с кружащими вокруг него планетами – но тогда я пропустила его слова мимо ушей, захваченная фантастической красотой того, что открылось моему взору.[24]