Борис Батыршин – Забытые в небе (страница 32)
– Ну чё, сучёныш, попался?
– Люк, я уже! Скорее!
Он швырнул в громилу обломком стула и вступил на мостик. Бегать по натянутой верёвке он не умел. Сейчас это не молучилось бы даже у такого мастера, как Пол – гнилозубый, боясь последовать за беглецом, вцепился в канаты и стал яростно их раскачивать. Люк держался изо всех сил, мостик ходил ходуном, а из окна неслись яростные маты охранников – кроме гнилозубого, за верёвки взялись ещё двое.
«… сейчас сообразят, что можно бросить копьё. Или начнут стрелять из своих пис-то-летов…»
Стрела прошуршала в дюйме от его головы. Охранник взвыл, схватившись за торчащее из бедра древко.
Новый вопль. Это уже гнилозубый – стрела пробила ему плечо. Двое других охранников испуганно пятятся от окна.
«…эх, жаль, все стрелы белопёрые, Лея не стала смазывать стальные наконечники ядом. Сказала, что это оскорбляет благородное оружие…»
– Стреляйте в него, идиоты! Скорее, пока не ушёл!
Голос Генерального, тонкий, писклявый, доносился из глубины апартаментов. Не хочет подставляться под стрелы, жирный трус…
Болезненный крик.
«…чей? Да какая разница?…
…вот она, развилка…»
Лея суёт ему в ладонь нож.
– Режь, я прикрою!
И, одну за другой, выпускает по маячащим на той стороне фигурам две стрелы. Судя по очередному воплю – удачно.
Что-то противно вжикает по волосам.
– Скорее, убьют!
Мимо. Отлетевшие щепки царапают лоб, впиваются в щёку.
Бритвенно-острое лезвие (сам точил!) рассекает туго скрученные, пропитанные смолой пряди. Мелькнула мысль – заточкой пришлось бы пилить верных полчаса, и не факт, что справился бы… Ещё два движения – и мостик обрывается, бессильно повисает на фасаде.
– Побежали!
Поздно. Толстенный, в десяток обхватов, стебель, надёжно прикрывает беглецов.
Хотелось заорать от восторга, прыгать, обнять Лею, расцеловать в пунцовеющие от боевого возбуждения щёки.
Но – некогда, некогда! Плевать, что кровь тонкой струйкой бежит с рассечённого лба, плевать, что горят ладони, стёртые о жёсткий канат. Поймать свисающий жгут лиан, хорошенько оттолкнуться, перелететь на соседний стебель древолианы, пробежать, балансируя раскинутыми в стороны руками бегу, по наклонной ветви – это вам не канат, толщина втрое больше его самого, – снова поймать висячий жгут, оттолкнуться прыгнуть…
«..свобода! Спасение и свобода!..»
Они остановились, тремя ярусами ниже. Лея сняла колчан, пересчитала стрелы – их осталось всего семь штук. Люк огляделся. Они были на тех мостках, куда прилетела когда-то на своём «крыле» Майка. Их тайное место. Убежище.
Лея уселась на помост и поставила колчан между коленей.
– Ну, братец, и что будем делать дальше?
Третья часть
И тут снизу постучали
I
Редко какая из дорожек и аллей, во множестве пересекавших когда-то Воробьёвы горы, пережила Зелёный Прилив. Корни гигантских, в половину высоты Главного здания МГУ, ясеней, взломали асфальт, а буйно разросшийся непроходимый подлесок довершил это разрушение. Золотые Леса, многочисленное, влиятельное и мощное сообщество, обосновавшееся на Воробьёвых горах и Метромосту, сохраняло в пригодном для использования состоянии всего несколько тропок, по которым можно спуститься к реке. Самая известная из них начиналась от смотровой площадки, петляла между гигантскими стволами мимо ржавых ферм лыжного трамплина и заканчивалась на набережной, напротив пристани, где причаливали когда-то речные трамвайчики. По соглашению между золотолесцами и университетской администрацией эта дорожка предназначалась для обитателей и гостей ГЗ, прибывающих или отбывающих по реке – главной транспортной артерии, связывавшей МГУ с внешним миром, воротами в который вот уже три десятка лес служил северный Речной Вокзал.
Тропа содержалась в идеальном порядке: верёвочные перила, по бокам – стеклянные, с масляными светильниками, шары. Сами золотолесцы пользовались ею редко, предпочитая перемещаться по многочисленным висячим тропкам и мосткам. Для грузов же и многочисленных «транзитников (по большей части, челноков и барахольщиков), стремящихся пересечь реку, предназначалась другая тропа, проложенная вдоль опор Метромоста.
– Ап-чхи! Ап-чхи!
– Прихватило, дорогая? – торопливо спросил Егор. – Эл-А?
В голосе его сквозила робкая надежда.
– Не дождёшься. – Татьяна обогнула его и легко сбежала по заменяющим ступени массивным деревянным плахам. Ствол карабина, висящего, вопреки полученным от Егора инструкциям, прикладом вверх, хлопал её по аппетитной попке. Татьяни рюкзак брезентовый, перетянутый ремнями антикварный «абалак», только вчера приобретённый на университетском рынке, свисал с плеча Егора. Не мог же он позволить девушке самой нести тяжёлый багаж? Особенно, после того, как та со скандалом вынудила взять её в собой в рейд.
– У меня Эл-А в самой лёгкой фо… ап-чхи!.. в самой лёгкой форме, перетерплю. Зато потом… ап-чхи!.. потом может, даже и приспособлюсь!
– Ну что ты, я вовсе не то имел в виду… – попытался соврать Егор. – Если совсем будет невмоготу – скажи, я тут приготовил кое- что…
И похлопал по нагрудному карману энцефалитки.
– Знаю я, что ты приготовлено! – фыркнула девушка и поправила очки. Новые очки, отметил Егор. Прежние круглые стёклышки, обрамлённые тонкой проволокой, заменили новые, в тёмно-серой титановой оправе «лисичка».
«…и когда только успела? Впрочем – разумный выбор. Их, если что, так просто не сломаешь…»
– И можешь прямо сейчас выкинуть свои порошочки, я к ним пальцем не притронусь…. ап-чхи!.. и вообще, ты что, хочешь, чтобы я позеленела, как твоя бывшая?..
Егор насупился. «Бывшая» – это Лина. С жительницей Золотых Лесов, он познакомился в первый свой день в МГУ. Лина могла похвастать броской красотой, кожей с легчайшим изумрудным оттенком, приобретаемым вследствие увлечения «лесной» косметикой и лекарственными снадобьями. А так же весьма неординарным родом занятий: официально она состояла в той же библиотеке, что и Татьяна, а в свободное время выполняла деликатные поручения своих соплеменников. Иначе говоря – работала на разведку этого сообщества, давным-давно переросшего рамки обычной общины и успевшей обзавестись политическими амбициями.
Например, стремлением прибрать к рукам фермерские поселения и караванные пути по берегам реки от Краснопресненской набережной до самого Нескучного сада. А заодно – взять под плотный контроль все сколько-нибудь значимые персоны. Например, некоего егеря по прозвищу Бич.
Впрочем, как говорил герой известного анекдота: «съесть-то он съест, да кто ж ему даст?» То ли опыта не хватило у новоявленной «сверхдержавы», то ли с ресурсами не рассчитали – а только операция, которая должна была привести упомянутого егеря (а заодно, и его чересчур шустрого напарника) к покорности, с треском провалилась. Пришлось Лине, как раз за неё и отвечавшей, сначала лечиться от сотрясение мозга, а после до дна испить горькую чашу опалы, позора и унижения: скоблить верёвочной шваброй перроны Метромоста да размышлять о нелёгкой судьбе облажавшейся спецагентессы.
– Пан Гжегош, пани Татьяна, вы где? – раздалось снизу. «Партизаны», все пятеро, успели спуститься на террасу. отсюда, туда, где лестница превращалась в тропку, ведущую в обход титанического ясеня. Змеящиеся вокруг его необъятного ствола лесенки вели на головокружительную высоту, где в развилке ветвей располагалась жилая площадка с парой небольших домиков. Селение Золотые Леса, как и полагается «эльфийскому» городу, целиком состояло из таких платформ, соединённых воздушными переходами – висячими мостиками, канатными переправами, «тарзанками».
– Сейчас, пан Яцек! – махнул он рукой рыжеволосому, конопатому «партизану» в кителе фельдграу и четырёхугольной фуражке-рогативке, сдвинутой на вихрастый затылок. – Вы ступайте, мы вас на набережной догоним.
– Ты карабин- то перевесь! – сказал он, поправляя лямку рюкзака. – Сядешь, уткнёшь в землю, ствол забьётся, а потом, при выстреле и разорвёт. Как маленькая, чесслово!
– А так меньше на плечо давит! – легкомысленно отозвалась Татьяна. – И потом, я на землю садиться не собираюсь. Не хватало ещё придатки застудить, мне ещё рожать!
Чихнула, смешно наморщив носик, повернулась и, придерживая рукой ствол, побежала вниз, оставив Егора наедине с двумя рюкзаками. И с непростым вопросом: «а что, собственно, значит её заключительная фраза?»
От набережной Москвы-Реки, тянувшейся когда-то от Бережковского моста до Болотного острова, мало что осталось постарались огромные вётлы и ивы, чьи переплетённые, заросшие водорослями корни образовали вдоль берега подобие мангровых зарослей. Сравнительно нетронутыми сохранилось лишь несколько небольших участков, и в их числе – низкая гранитная терраса выше Метромоста. Река заслуженно считалась главной транспортной артерией Московского леса, и у пристани «Воробьёвы Горы» (о чём свидетельствовала старая, тщательно подновляемая вывеска) всегда теснилось не меньше полудюжины лодок, лодчонок, старых катеров без моторов, самодельных дощанок, а то вовсе уж экзотических «маломерных судов».
Таких, как пирога Коли-Эчемина. Увидев Егора, каякер приветственно помахал рукой.
– Вы бы ещё после обеда пришли! – издали крикнул он. – Договорились же пораньше!