Борис Батыршин – Забытые в небе (страница 34)
II
Жёсткий пожарный шланг выскользнул из онемевших пальцев, и Сергей, проделав в полёте кульбит, Сергей, словно в рыхлый, пушистый снег, свалился в двухметровые наслоения Ковра. Вставать было нелегко – без ковроступов ноги по бёдра проваливались в буро- зелёную губчатую массу.
Продырявленный баллончик со спорами угодил в самый центр Пятна. От места падения, словно от камешка, брошенного в пруд, разбежалась круговая волна – там, где она прошла, зелёно-бурая хищная плёнка превращалась в рваные, ломкие чёрные лоскутья.
«…остатки Пятна. Главного, мать его, хищника на Ковре – во всяком случае, на поверхности…»
Сергей осторожно потрогал лоскут кончиком рогатины – тот рассыпался пылью, оставив запах сушёных грибов.
«…точно, грибница и есть. Молодчина, Яша, в кои-то веки придумал что-то полезное!.."
Седрик лежал неподвижным кулём, весь засыпанный тонким чёрным прахом. Сергей потряс его за плечо – в ответ раздался сдавленный, полный мучительной боли, стон – перевернул на спину и выругался. Лицо сетуньца выглядело так, словно в него плеснули крепкой кислотой. В определённой степени, подумал егерь, так оно и есть: пищеварительный фермент, вырабатываемый Пятном, не зря имеет сильный кислотный запах. Кожа на щеках, скулах, на лбу слезала клочьями, на месте глаз язвы, наполненные кровавой слизью. Пострадало не только лицо – одежда Седрика (он, как и прочие обитатели Сетуньского стана, предпочитал жилеты- безрукавки из кожи) разъедена до дыр, и в них видны белёсые пузыри, как после ожога второй степени.
– Хр-р… – просипел Седрик. – Пристре… …аха… ли, Бич…. боль…хр… но… как же… хр-р-р… больно…
Сергей его не слушал. Проваливаясь в мох по бёдра, он добрёл до «Ермака», вытащил из-под клапана аптечку.
«…так… заживляющие мази… обезболивающий эликсир… мало, мало – с него словно кожу заживо содрали, и даже не содрали, хуже – судя по всему, остатки фермента ещё продолжают пожирать плоть – вон, как пузырится голое мясо на щеках…»
Рука нащупала баночки из толстого стекла. Внутри – что-то вроде ярко-зелёного геля, в котором плавают мелкие волокна.
«…слизни. Если уж они не помогут, то ничего не поможет. Правда, у Седрика наверняка есть и свои эликсиры – но кто знает, как они действуют? Сам-то он ничего сейчас не скажет…»
Слизней Сергей наложил сетуньцу на лицо – они сразу тали похожи на изысканную косметическую маску. Срезал кожаного жилета, осторожно полил водой из фляги кислотный ожог на груди. Седрик дёрнулся, выгнулся в мучительной судороге.
– …Потерпи, брат, ещё чуть-чуть. Скоро станет легче, клык на холодец…
Острием ножа вскрыл один за другим волдыри – из них полилась мутно-жёлтая жижа – и наложил слой заживляющей мази.
На кисти сетуньца смотреть не хотелось. Сергей покрыл окровавленные, без единого лоскута кожи, пальцы, остатками мази и замотал бинтом.
«…ну, вот и всё. Пора выбираться. Для начала – прочь с Ковра…»
Он извлёк из «Ермака» спальный мешок, уложил на него сетуньца – на каждое движение тот отзывался стонами и зубовным скрежетом – и ползком, пятясь, поволок по запорошенному чёрным прахом мху. Мелькнула мысль – так в старых фильмах про войну таскали на шинелях раненых…
Наблюдая за действием споры, Сергей отметил, что у изобретения доцента Шапиро имелся некий ограниченный ресурс действия. Чёрная волна кое-где не добежала до краёв Пятна – затухла, угасла, оставив по контуру разрозненные лужицы– уже неопасные, размером не больше газетного листа. Проползая мимо одного из таких ошмётков, егерь остановился, достал баночку из-под слизня. Осторожно действуя кончиком кукри, он отделил маленький клочок пятна, утрамбовал в ёмкость и плотно заткнул притёртой крышкой. После чего долго вытирал лезвие о мох.
«…отдам Яше. Путь изучает, миколог хренов. Глядишь, и статейку тиснет в каком-нибудь научном журнале, порадуется…»
Тащить, тяжёлого, как покойник, сетуньца было неимоверно трудно. Ковёр при попытке упереться коленями, предательски продавливался, приходилось подтягивать собственное тело вместе с грузом, вырывая пучки мха. «Ермак» с привязанной к нему рогатиной Сергей сначала волок на плече, но потом забросил Седрику на ноги – обмотанные кровавым бинтом культяпки нашарили дугу станка и мёртво в неё вцепились.
Стало чуть-чуть полегче. На Садовом Ковёр истончился, и ноги уже не так проваливались в зелёную губчатую хлябь. Сергей встал, ухватился за углы спальника и поволок. Добравшись до истрескавшегося, проросшего пучками жёсткой травы и мелкими кустиками асфальта, он присел перевести дух. Сердце бешено колотилось – годы брали своё. Хотелось приложиться к заветной фляжечке, но он решительно подавил этот порыв. Ковёр позади, но дело далеко ещё не кончено. Тропа, прорезающая колючую чащобу узкая, под ногами – сплошная путаница корней и через десяток- другой шагов от спальника останутся одни клочья. Да и раненый не выдержит такого способа транспортировки – это вам не мягкая подушка мха, по которому груз скользил, как по свежевыпавшему снегу…
Егерь извлёк из ножен кукри, примерился срубить тонкое деревце – и увидел свисающую с ветки плеть «беличьих колокольцев». Стоит особым образом нажать на утолщение стебля и, самое большее, через час здесь будет почтовая белка. Пусть не Яська, пусть другая но она передаст послание в Сетуньский Стан или Новодевичий Скит. Через три-четыре часа – уж столько-то Седрик протянет, – прибудет помощь, и можно будет выдохнуть с облегчением.
«…нет, нельзя! Сетунец не зря просил не рассказывать о нём ни единой живой душе. За содержимым металлического кейса, упакованного в «Ермак», будут охотиться, не считаясь с усилиями, затратами и человеческими жертвами. А заодно – за теми, кто имел неосторожность к нему прикоснуться. А потому, подождём вмешивать посторонних…»
Сбоку от тропы послышалось услышал шуршанье и тихая возня. Предостерегающе взвыла
От неожиданности Сергей попятился. Зверюга была крупная – размером почти с леопарда. Украшенные кисточками уши прижаты к голове, из-под клыков (каждый в полтора его указательных пальца) вырывается клокочущий рык. Ясно: тут, в стороне от тропы, её логово, и не пустое, а с котятами, а значит, драться она будет отчаянно. Но – бросаться не спешит, надеется отпугнуть чужака…
Выхватить револьвер, пальнуть навскидку? Поди, попробуй, когда под правой рукой зажата жердь волокуши, а скрученный из верёвки жгут перекинут через плечо. До кобуры сразу не дотянешься – надо снимать петлю, опускать волокушу на землю – десятой части этого времени хватит тварюге, чтобы разорвать глотки обоим.
«…дотянуться до ножен на поясе, отбиваться врукопашную? Это даже не смешно…»
Он сосредоточился, включаясь, поймал взгляд зверя и заговорил: беззвучно, без слов, переводя на язык образов строки памятной с детства книги. Дополнив их универсальной, не дающей осечек формулой, обращённой к тому, что окружало, обнимало, охватывало со всех сторон, к чему он привык взывать в самые отчаянные, моменты своей егерьской жизни.
Казалось, ничего не изменилось – разве что, попритихла чуйка да чуть потускнели огоньки в жёлтых глазах. Рявкнув ещё раз, но уже беззлобно, для порядка, огромная кошка повернулась, тряхнула куцым обрубком хвоста и канула в путаницу колючек. Сергей перевёл дух – оказывается, всё это время он не дышал – и потащил волокушу дальше, спиной ощущая немигающий рысий взгляд.
III
Временную базу «водопроводчики» оборудовали на площадке, где встретили Майку. А что? Удобная, прочная рабочая площадка, объёмистое дупло-пещера. Есть, где разместить склад, а при необходимости – укрыться самим. На всякий случай, Люк распорядился перевесить несколько воздушных тропок, разобрать участок мостков – и всё, готово тайное убежище буквально в двух шагах от Офиса!
За две недели они перетаскали сюда немало припасов, инструментов, мотков проволоки и бухт каната из «стеклянного шёлка», и прочих необходимых в хозяйстве вещей. Приспособили даже конвектор для нагрева воды – в солнечный день он давал полведра кипятка в час. Теперь в убежище («Гнезде», как прозвала его Майка) имелось всё необходимое для трёх человек недели на две, и Люк предположил, что туда-то девушка и направится в первую очередь.
И не ошибся. Уже на подходах к «Гнезду» они услышали журчание воды и голос Майки, напевающей весёлую песенку.
– Ну вот, развела тут… – с неудовольствием проворчал Люк. – Молча, что ли, мыться нельзя? А если кто-нибудь услышит?