Борис Батыршин – Таможня дает добро (страница 24)
Всё это до некоторой степени проливало свет на название колонии — «Порт Живой» — как и на её происхождение. Казаков заявил, что она, очевидно, основана теми, кто был на борту — осталось, добавил он, выяснить, как они попали на Фарватер, да ещё и сумели преодолеть его на повреждённом, лишившемся хода корабле?
Постепенно беседа съехала с этой, несомненно, любопытной темы на коммерческие планы Врунгеля. Роман некоторое время слушал, и даже пытался вставлять отдельные реплики. Продолжалось это до полуночи; когда же настенные часы в кают-компании мягко прозвенели двенадцать раз (с палубы отозвалась рында, пробившая первую склянку) он встал, распрощался и отправился к себе в каюту — и там, едва стянув башмаки, повалился на койку. Прошедший день вымотал его совершенно, не столько даже физически, сколько эмоционально — ещё бы, переход по Фарватеру, морской бой, допросы, а на закуску ещё и дипломатический раут! — и требовалось восстановить силы перед завтрашним визитом на берег.
На этот раз на берег они съехали вчетвером — Дзирта почувствовала себя неважно и осталась на крейсере. «Неудивительно, — пробурчал Врунгель, — укатали девчонку, а она ведь поранена…» Вместе с Сергеем он направился к резиденции градоначальника, намереваясь продолжить вчерашние переговоры; Казаков же с Романом решили осмотреть город. Первым пунктом в экскурсии значился один из трёх местных трактиров, носивший гордое название «Новороссия» — там они рассчитывали отыскать шкипера дубка «Херсонес». Перед расставанием тот успел рассказать, что снимает в трактире пару комнат, где обычно и обитает, когда не ходит в море — и сейчас они надеялись если не застать его там, то хотя бы выяснить, где его искать.
Шкипера они увидели сразу, только вошли в заведение — устроившись в углу, за отдельным столом, Филипп Дмитриевич поглощал бифштексы, горка которых возвышалась перед ним на большой глиняной тарелке. Увидав новых знакомых, он обрадовался и тут же предложил присоединиться к трапезе. На столе тут же возник стеклянный графинчик с водкой — местное производство, похвастался шкипер, ржаной полугар, тридцать восемь оборотов, как в старые времена! — два блюда с бифштексами, ещё одно с закуской, по преимуществу рыбной, и плетёная корзиночка с хлебом непривычного бледно-оранжевого цвета. Роман кусок, повертел в пальцах и с некоторым подозрением откусил. На вкус хлеб оказался несколько необычным — с выраженным ореховым вкусом. Шкипер объяснил, что выпекают его из смеси ржаной муки и каких-то местных злаков, которые выращивают далеко отсюда, на юге. Он махнул рукой, обозначая направление — выходило, что сельскохозяйственные угодья раскинулись в предгорьях хребта, который они могли наблюдать в туманной дымке на южной стороне горизонта. Туда, охотно пояснил шкипер, из Живого вела дорога, заканчивающаяся в другом городке, Нифонтове, население которого работало по большей части на расположенных в предгорьях медных рудниках. Остальные были заняты в скотоводстве, снабжая прочие поседения Нового Крыма — так называлась вся территория, заселённая людьми, — бараниной и говядиной. Мясо у них отменное, сообщил шкипер, особенно мраморная говядина — и в доказательство потыкал вилкой в бифштексы.
С гастрономической темы разговор плавно перетёк на местную географию. Выяснилось, что область, заселённая людьми, тянется вдоль морского побережья полосой шириной до пятидесяти миль, упираясь на юге в предгорья хребта — его вершины они могли наблюдать в туманной дымке над горизонтом, — на востоке же ограничивались узким извилистым заливом, глубоко вдающимся в сушу. Именно оттуда, сообщил шкипер, возвращался его дубок после лова; Маяк же, возле которого состоялось рандеву, стоял примерно на половине расстояния от залива до Поста Живой.
Казаков поинтересовался, есть ли другие города и где они расположены. Городов оказалось два — Николаев, в пятнадцати километрах к западу по побережью, где было сосредоточено всё местное судостроение, — и станица Донская. Она располагалась на значительном отдалении от моря, в окружении станиц помельче и многочисленных хуторов. Кроме традиционных для этого региона ржи, пшеницы, овса и гречихи, там выращивали картофель, а так же разводили яблочные и вишнёвые сады. В тех краях обитало, как пояснил шкипер, больше половины населения Нового Крыма; в Нифонтов из Донской вела хорошая дорога. Большая же часть сообщений шла по морю, парусными каботажными шхунами и большими двухмачтовыми лодками, которые здесь именовали «шаланды».
На вопрос — а сколько всего людей обитает в Новом Крыму? — шкипер ответить затруднился. Выяснилось, что беженцы с «Живого», собственно, не были в этих краях первыми — до них на побережье уже успели обосноваться поселенцы, по большей части, из Зурбагана и ещё нескольких «человеческих» миров. Случилось это лет за сто до появления гостей из Крыма; население колонии составляло к тому времени несколько тысяч человек, и страдало от набегов аборигенов, обитавших на южных нагорьях. Эти, пояснил шкипер, людьми не были, облик имели вполне человекообразный и были на редкость воинственны и кровожадны. Попытки договориться с ними, разграничив «зоны влияния» предпринимались не раз, и привели лишь к непрерывной череде войн, набегов и мелких стычек. На момент прибытия «Живого» поселенцы терпели поражения и подумывали уже о том, чтобы перебраться в места по спокойнее — но появление двух сотен опытных бойцов с винтовками и пулемётами (местное ополчение воевало кремнёвыми самопалами) сразу развернуло ситуацию на сто восемьдесят градусов. Агрессивных соседей вырезали всех до единого; немногие уцелевшие убрались подальше, за горы, и откуда изредка тревожили новокрымские земли набегами. На освободившихся землях был заложен Нифонтов, названный так в честь командира миноносца, которого местные обитатели считают одним из отцов-основателей.
Новоприбывшие очень быстро заняли большинство начальствующих постов колонии. Казаки из числа Донского офицерского резерва, коих на «Живом» было не меньше сотни, основали станицу Донская; прочие обосновалась в-основном на побережье, заложив Порт Живой, где до сих пор обитали их потомки. Одним из таких, правнуком того самого офицера-дроздовца с фотографии, и был шкипер «Херсонеса». Здешнему градоначальнику (совмещавшему эту должность с постом правителя всего Нового Крыма) подчинялись градоначальники Николаева и Нифонтова а так же наказной атаман войска Донского, чья резиденция располагалась в одноимённой станице. Все трое были потомками крымских эмигрантов — хотя, заметил шкипер, в последнее время ходят разговоры, что новым градоначальником Николаева может стать выходец из семьи, перебравшейся сюда из Маячного Мира, из города Гель-Гью ещё с первопоселенцами.
На этом беседа на исторические и экономико-политические темы увяла. Сообщённые шкипером сведения хоть и были обширны, не отличались ни конкретикой, ни даже элементарной упорядоченностью — за исключением тех, что относились к морю и рыбному промыслу, главному занятию владельца «Херсонеса» и его коллег по рыбацкому цеху. Роман переключился на бифштексы (водку он по дневному времени решил проигнорировать) а заодно стал приглядываться к посетителям заведения. Их по дневному времени было немного — двое или трое чиновников из портоуправления, офицер со скрещёными саблями в петлицах щегольского кителя цвета хаки, да компания студентов Нифонтовского университета — они, как пояснил половый, подававший закуски, прибыли в Пост Живой для административной практической службы и ежедневно обедали в «Новороссии». Всего студентов было человек десять; заказав большой самовар, водки и закуски попроще, они устроились за сдвинутыми столами и негромко затянули песню:
— Ты смотри, помнят! — восхитился Казаков. — Стихи, чтоб ты знал, сочинил поэт Серебрянский, ещё в середине позапрошлого века. Тогда она тоже считалась студенческой — вот так же по трактиром пели, за рюмкой чая…
Половый (так здесь называли официантов) тем временем приволок студентам огромное блюдо с бифштексами и печёной картошкой; они умолкли и принялись за еду. Попытки Казакова вернуться к теме истории Нового Крыма успеха не принесли (их собеседник к тому моменту уже изрядно набрался и клевал носом), и тогда Роман очень вовремя вспомнил о даме, к которой шкипер посоветовал обратиться ещё на борту «Квадранта». Упомянутая особа жила, как оказалось, всего в двух кварталах от «Новороссии»; они расплатились — как оказалось, здесь охотно принимали зурбаганские талеры и крейцеры, — и, взяв в трактире мальчишку-посыльного в качестве проводника, поспешили откланяться.
VIII
Дверь открыла хозяйка дома — женщина лет тридцати пяти, высокая, стройная, но не сказать, чтобы худощавая, с правильными чертами слегка вытянутого лица, смуглой кожей и каштановыми волосами, уложенными в несложную, но элегантную причёску. С первого взгляда Роману показалось, что ей не больше двадцати пяти лет, но разглядев внимательный, оценивающий прищур и крошечные, едва заметные морщинки в уголках зелёных с миндалевидным разрезом глаз, он понял, что ошибся как минимум, лет на десять.