Борис Батыршин – Крымская война. Попутчики (страница 55)
Наверняка у греков и «собачка» называется по-другому… На «Улиссе», как и на старушке «Клитемнестре», в ходу черноморское рыбацкое арго. С поправкой на терминологию Кайзермарине – Лютйоганн нипочем не желает осваивать местный сленг, но упорно требует от подчиненных понимания. Получается пока не очень; впрочем, с тех пор, как было решено расстаться с парусной оснасткой (сохранили, по настоянию дяди Спиро, только стаксели), работы у палубной команды поубавилось.
Пароход приобрел, мягко говоря, необычный вид. Нет стены; главное украшение, длинный бушприт, пришлось безжалостно обкорнать, оставив несерьезный обрубок. Нижние реи на своих местах – к ним крепятся канаты, на которых тюрморезовские бойцы наловчились перелетать на чужую палубу. Кургузые мачты увенчаны громоздкими бочонками боевых марсов. Этот термин ввел сам Белых – не называть же их «вороньими гнездами», на манер тех плетеных корзин, где с трудом мог поместиться человек нормального телосложения?
Новые сооружения вмещали троих, и еще оставалось место для корзинки с нехитрой снедью и анкерка с водой. Как и для другого, не столь безобидного имущества. Например, пулемет или любимая игрушка отрядного снайпера Гринго, тяжелая винтовка «6С8».
Напоследок, припомнив старые военные фотографии, Белых приказал обвешать «боевые марсы» тугими связками канатов – мантелетами. От ядер, конечно, не спасет, а вот осколки – другое дело. Да и пуля Минье увязнет, если на излете.
На боевой марс грот-мачты воткнули мощный переносной прожектор. Питание он получал от компактного бензинового генератора, предусмотрительно взятого с «Адаманта». Выше, над головами марсовых, торчала щетина антенн, радом с ними – темно-серая кастрюля локатора. Его позаимствовали с «Саб-Скиммера»; радар, как и прожектор, входил в комплект съемного оборудования катера.
Конечно, этой фитюльке далеко даже до приличного яхтенного радара, шкала дальности – всего ничего, два с половиной десятка морских миль. Но выбирать не приходится: ночью, во враждебных водах, где в любую минуту можно наткнуться на неприятельский дозор, даже такая аппаратура – особенно в связке с ПНВ и прожектором – станет серьезным подспорьем.
Кабель от антенны протянули на мостик; в специально сколоченную тумбу вставили блок дисплея, и Ганс Лютйоганн проводил долгие часы, осваивая технику двадцать первого века. Он буквально «заболел» новинкой, и теперь мечтал поскорее выйти в море, опробовать хитроумное устройство в деле. Как-то раз он настолько увлекся, что принялся рассуждать, как пригодилась бы ему такая аппаратура для ночных атак на русские транспорты – и запнулся, поймав иронический взгляд Карела.
С полуюта открывался великолепный вид – таяла в рассветной дымке Одесса, серебрилось море до самого горизонта, и жирные чайки пронзительно кричали за кормой, провожая «Улисс» в его авантюрное плавание. Колеса оставляли широкую, взбаламученную полосу пены, и в этой кильватерной струе на длинном буксирном канате переваливалась с боку на бок «Клитемнестра». Когда дядя Спиро предложил взять в крейсерство и свою старую шхуну, Белых воспротивился – на кой черт им сдалась эта обуза? Но потом изменил решение: скорость «Улисса» при буксировке падала всего-то на узел, а вот пользы контрабандистская скорлупка обещала немало. Шхуна, с ее ничтожной осадкой, может подойти к берегу там, куда не сунешься на колесной махине. Да и внимание не так привлекает – мало ли всякой мелочи снует вдоль турецкого берега? А пароходы все наперечет, тем более в разгар войны.
На оснащение «Улисса» ушла лишняя неделя. Как ни оборотист Капитанаки, а подготовить и оснастить для серьезного похода судно с сотней без малого душ на борту – задачка не из рядовых. Вчера вечером пили отвальную; в кают-компании собрались кроме боевых пловцов казачки и кое-кто из греков. Пришел и Лютйоганн; немец занял приличествующее его должности место во главе стола, но когда появились здоровенные бутыли с мутной греческой виноградной самогонкой «цикудья» – перебрался на обшарпанный диванчик, под иллюминатор и взирал оттуда на веселье круглыми, слегка выпученными глазами.
Появилась гитара – ее приобрел в Одессе главный отрядный бард, Вий. Пели про Чечню, про Афган. Казачки поначалу удивлялись, но, услыхав знакомые слова – «аул», «басмач», «караван», стали подтягивать, а потом взяли инициативу в свои руки.
Белых ожидал сугубо казачьего репертуара, что-нибудь вроде «Ой, да не вечер, да не вечер…», и был изрядно удивлен, когда Тюрморезов затянул песню, вполне подходящую к их положению:
Тут уж смолчать было никак нельзя: капитан-лейтенант отобрал у Вия гитару и порадовал публику «пиратскими» песнями старого, еще советского КСП. Пошли они на ура – даже Фро, появившаяся в кают-компании под занавес веселья, поаплодировала бравому каплею: «Я знала, что вы – романтик, мон шер. Но откуда эти стихи, никогда их не слышала? Есть в них что-то от сэра Вальтера Скотта…»
Засиделись за полночь, а уже в полпятого дребезжащий колокол на шканцах «Улисса» подал сигнал к отплытию. Вельбот – вообще-то обычная шаланда с меланхоличным греком на веслах – высадил провожающих у подножия Ришельевской лестницы. На кормовом флагштоке заполоскал знакомый триколор, флаг русского торгового флота, к которому отныне принадлежал и «партикулярный
II
«24 сентября. Ну вот я и получил свое первое боевое ранение. Дай бог, чтобы и последнее, хотя что-то не верится. Не та жизнь светит нам в обозримом будущем. Шутки шутками, а не вспомни я вовремя об индивидуальной аптечке (в первый день «попаданства» я позаимствовал ее из аварийного контейнера, да так и таскал с собой), – дело могло бы обернуться куда печальнее. Эссен говорит – я уже хрипел, даже глаза закатывались, он уж и отходную стал припоминать…
Что ж, все хорошо, что хорошо кончается. Грех жаловаться, не всякий раненый удостаивается чести быть осмотренным самим Пироговым. А мне свезло. Патриарх военно-полевой медицины побывал в медпункте «Адаманта», и надо было видеть, какими глазами смотрел он на нашего доктора-старлея! Внимал ему, словно Моисей горящему терновому кусту. Полтора с лишним века развития медицины и биологии – это серьезно.
А вот в случае с Груздевым блеснуть не удалось, профессор до сих пор в коме. Из беседы медиков (по большей части на латыни) я понял одно: медицина, что XXI, что XIX века, в этом случае бессильна. Корабельный врач в растерянности, уверяет, что клиническая картина какая-то неправильная и, если верить приборам, профессор давно должен оставить этот мир. Однако он жив и обходится без помощи всяческих искусственных легких и прочих хитроумных устройств…
Зря все-таки Дрон отмахивается от тех «лиловых молний», зря. Это я о том, что случилось с профом в момент переноса. Чуйка мне вещует: не просто это все, ох как не просто…
А пока приходится смириться с тем, что мы все – и пришельцы из 2016 года, и наши невольные попутчики – застряли здесь надолго. Валя Рогачев, навестивший меня вместе с Дроном, признался, что оставил попытки обойти профессорские пароли. Не его уровень – а раз так, возвращение нам не светит. Во всяком случае – пока, а там, как говорится, будем посмотреть…
Вчера Кременецкий и Фомченко представлялись севастопольскому начальству. Сопровождал их Зарин – не прощу себе, что пропустил такое событие!
Сегодня адмиралы посетили «Адамант». Поговорили и со мной, как с героем первого в местной истории воздушного боя. Нахимов, по словам Эссена, стал ярым сторонником воздухоплавания и намерен всячески его развивать. Пока это прожекты, но надо с чего-то начинать?
Ввели в строй «Херсонес». Он остался без мачт, зато приобрел широкие пандусы на полубаке и полуюте. На них помещаются три гидроплана – вся наша наличная авиация. Фибих лишил нас сразу двух боевых единиц: аппарат Эссена хоть и удалось выловить из воды, но теперь он годится разве что на запчасти. Несколько пуль, угодившие в мотор, привели несчастный «Гном» в неремонтопригодное состояние.
Качу пришлось эвакуировать. Союзники все же решились – сбили казачьи заслоны и выдвигаются с плацдарма. Эскадра медленно ползет вслед за ними, прикрывая приморский фланг, но к Севастополю пока не суются. Ей навстречу вышел объединенный «ночной отряд» – «Алмаз», «Заветный», «Морской бык» и пароходофрегаты. Так что ближайшие двое суток будут у союзного флота весьма насыщенными.
Готовятся к бою и севастопольцы. На этот раз Корнилову не пришлось долго убеждать командиров кораблей – решение, насколько мне известно, было единогласным.
Дрона откомандировали для связи на корниловский флагман. Повезло, нечего сказать: побывает на настоящем парусном линкоре, да еще и при особе самого Корнилова! Вернется домой – от историков отбоя не будет… если допустить, что информацию о наших подвигах рассекретят в ближайшие полвека.