Борис Батыршин – Комонс (страница 28)
– Жень, а Жень… – осторожно подталкиваю альтер эго. – Ты ведь поедешь завтра к отцу? Давай найдём ему что-нибудь новенькое, почитать – в больнице скукота, он наверняка обрадуется.
– Где искать-то? – он растерялся. – Дома отец всё уже перечитал, в книжном магазине фиг чего найдёшь, да и ехать далеко, на Сокол. Аста, разве спросить? Ему мать иногда приносит интересные книжки…
– Не, к Серёге мы не пойдём. – отметаю его предложение. – Вот что: заглянем-ка мы в библиотеку. Она недалеко, через три дома. Ты ведь там уже был?
…зачем спрашиваю? Знаю ведь, что так и не удосужился навестить это культурное учреждение – до самого окончания девятого класса, когда семья обменяла квартиру и перебралась с Речного на Войковскую.
– Нет, не был. – Женька помотал головой. – А меня запишут? Я думал, там только взрослые…
– В любой библиотеке есть детский отдел, – отвечаю. – Только школьный дневник с собой прихвати, могут попросить показать. Ну что, пошли?
– А какую книгу возьмём? – альтер эго уже загорелся идеей. – Отцу бы про войну…
А то я не знаю! Любимое его чтение – Симонов, «Воспоминания и размышления» Жукова, «Семнадцать мгновений весны», «Военный дневник» Гальдера, богомоловский «Момент истины»…
– На месте разберёмся. – отвечаю. – Кажется, я знаю, что надо искать.
Женьку пустили наверх, в отделение после четырёх дня, когда начались положенные по графику посещения больных. А до этого он почти час скучал, ожидая, когда спустится мать – она-то сидела с отцом с самого утра. Его поместили в палату на четверых – правда, две койки были свободны, пациентов с них только-только выписали. Мать отошла поискать лечащего врача, оставив Женьку с болящим. Тот смотрел на сына виновато, словно прося прощения за то, что испортил тому триумфальное возвращение – с объятиями, расспросами, рассказами, демонстраций сувениров и, конечно, праздничными пирогами. Сам Женька остро это ощущал, и тоже чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Нужные слова никак не находились, кроме дежурного «Как себя чувствуешь?» и «Когда выпишут?»
И тут – лёгкое прикосновение к сознанию, на самом пороге чувствительности: «уступи на четверть часика, не жадничай…»
«Щёлк-щёлк» – эта процедура похоже, стала у них рутинной. Женька на секунду опустил голову, а глаза на отца поднял уже «Второй», оставив напарнику-реципиенту роль пассивного наблюдателя.
– Помнишь, ты приносил домой книжку Пикуля, про полярный конвой? Её в журнале каком-то печатали, сокращённый вариант?
– «Реквием PQ-17»? – оживился отец. Как же, конечно помню! Но ты, кажется, её читать не стал?
– Дурак был потому что. – отвечаю. Вот, держи, это тебе.
Кладу на одеяло нетолстый томик. Картонная обложка, нехитрый рисунок, изображающий морские волны.
– Вот. Почитай, не пожалеешь..
Книгу мы с альтер эго отыскали в библиотеке, на самой дальней полке. Судя по формуляру, никто её брали всего пять-шесть человек. Неудивительно, Маклин в СССР не самый известный писатель… И для отца это новинка, это я знал точно, поскольку сам подсунул ему «Улиссса» где-то в начале 90-х. Тогда отец проглотил книгу единым духом.
Он взял книгу, повертел книгу в руках.
– Странное название. «Корабль его величества» какой-то… это что, про пиратов?
– Про полярные конвои, как и у Пикуля. Да ты открой, сразу всё поймёшь. А аббревиатура, Эйч, Эм, Эс, «Хиз маджести шип» – это стандартное обозначение британского военного корабля.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
– А ты, я вижу, подтянул английский…
Он открыл книжку – почему-то в самом конце – перелистнул ещё пару страниц, прищурился, поправил очки – и стал читать вслух:
– Сильно… – глухо сказал отец. – Словно автор видел это своими глазами.
– А он и видел. – говорю. – С сорок третьего года он служил торпедистом на британском крейсере. Дважды ходил в полярные конвои, участвовал в операциях против «Тирпица». Потом Средиземное море, Крит, а в сорок пятом – Дальний Восток, война с Японией. Я, конечно, уважаю Пикуля, но до Маклина ему далеко. Хотя – наверное, не стоит так говорить. У каждого своя война.
Отец посмотрел на меня с удивлением.
– А ты повзрослел, сын. Раньше ты такого бы не сказал.
– Что поделать, – пожимаю плечами. – Время – то идёт. То ли ещё будет…
– Вот только запугивать меня не надо! – отец закрыл томик и положил на тумбочку, рядом с надкусанным яблоком и вчерашней «Правдой». – За книгу спасибо, прочту. А сейчас рапортуй, как дела в школе?
– Какая ещё школа? – искренне возмущаюсь. – Сегодня последний день каникул, мы только вчера из Пятигорска вернулись. Про это могу рассказать, если хочешь.
– Да, верно. – отец смущён. – Как это я забыл? Работа, понимаешь, закрутился, а тут ещё эта ерунда… Так что там у вас, в Пятигорске?
Домой возвращаюсь в раздёрганных чувствах. Альтер эго (после очередного «щёлк-щёлка» он охотно перехватил управление) – ничего не замечет: размахивает руками, излагает матери подробности поездки, беззаботно озирается по сторонам. Мама слабо улыбалается, поддакивает, вставляет вопросы – видно, что она мыслями с отцом, в больнице.
…в последние годы жизни отца мои отношения с ним испортились совсем. Трещину-то они дали ещё раньше, когда он осознал, что к учёбе в его любимой Бауманке сын относится спустя рукава, и вообще – по натуре не технарь. А через год после окончания ВУЗа, я и вовсе забросил выбранную специальность, занявшись совершеннейшей с точки зрения отца ерундой: какие-то книжные дела, издательство, фантастика… К тому же, стремительно ухудшающееся здоровье не могло не сказаться на характере. Уйдя на инвалидность, отец оторвался от своих любимых МиГов, да и новости, которые изредка приносили коллеги, не радовали – фирма вошла в стремительное пике, и конца этому видно не было. Это, как и творившийся в стране беспредел (на дворе стояли «лихие девяностые») добили его окончательно. Отец стал брюзглив, чего за ним раньше не водилось, изводил мелочными придирками мать, а когда не изводил – часами неподвижно сидел в кресле и не реагировал на попытки заговорить. Всякий раз, когда я приезжал навестить родителей, он демонстративно отсиживался на кухне и, либо смотрел телевизор, либо делал вид, что читает – я-то знал, что никакие диоптрии уже не помогают разрушенным диабетом глазам. На мои предложения – «давай почитаю вслух» – неизменно следовал раздражённый отказ. В итоге, визиты мои стали реже, и даже в тот, последний раз, я так и не успел навестить его в больнице…
Но это всё будет – если будет, конечно – только через три десятка лет. Завтра попаданцу-комонсу, нацелившемуся спасать человечество, идти в школу. Альтер эго под бдительным присмотром матери (ей тоже надо восстановить душевное равновесие, и лучшего способа, чем забота об отпрыске тут не придумать) будет готовиться к первому дню новой четверти – а значит, я смогу без помех посвятить вечер «реставрации воспоминаний.
«…
Это мне было понятно – о разгроме «спецотдела по борьбе с пришельцами» я уже знал из предыдущих сеансов «восстановления памяти». Как и не удивляло то, что и «Десантник-инсургент» и мой собеседник использовали «книжные» термины. А что? Удобно, практично и никакой путаницы. Сказал «Мыслящий» – и всем ясно, что речь идёт о копии сознания, которое можно либо подсадить в чужое тело, либо передать через загадочные «эфирные» каналы на другой конец Галактики. Или, скажем, в прошлое, лет эдак, на пятьдесят…
Но я отвлёкся.