Борис Алмазов – Дорога на Стамбул. Часть 2 (страница 9)

– Мать ушла?

– Наверно. Мы договорились, что все уйдут в горы…

Со стороны турок донеслось гнусавое пение рожка, созывающее к атаке, Осип уже знал этот сигнал и вдруг, словно наперекор ему за спиной у оборонявшихся загудела волынка и загрохотал барабан. Осип обернулся. Позади баррикады стоял слепой деревенский волынщик, который играл на базаре , его приглашали на свадьбы и на сельские праздники. Это был старик с длинными седыми космами и голубыми незрячими глазами. Рядом с ним, одетая во все праздничное, с бумажным цветком в волосах стояла его старуха-жена и била в большой барабан. Отчаянная болгарская плясовая заставила болгар заулыбаться…

– Ооооох ,ха,ха ! – подкрикнули в цепи. И какой то парень, подбоченясь и размахивая платком, выскочил перед завалом и пошел плясать на виду у наступающих турок. Это было так неожиданно, что на минуту турки остановились.

– Вот это по – нашему! – сказал егерь. – Помирать, так с музыкой!

– А ну, османы! Покучней, покучней…– закричал поручик, становясь к картечнице….– Просим дам улыбнуться! Спокойно – фотографирую…

Грохот картечницы и огонь из ее стволов перекрыл музыку. Осип увидел ,что бегущие на баррикаду турки, валяться рядами, огонь картечницы, буквально прорубает в толпе наступающих просеку. Как завороженные смотрели болгары и русские на эту новую невиданную машину смерти, и даже не стреляли .

Турки отхлынули. Через баррикаду перевалился парень, что плясал перед турками, рубаха его была черна от крови.

– Хорошо я плясал ? – спросил он у Петко. – когда тот резал на нем рубаху.

– Ты лучший танцор ….– сказал лекарь

Парень улыбнулся и запрокинул голову.

– Ты лучший танцор в селе …Кто же этого не знает. – повторил Петко, закрывая ему пальцами веки на мертвых глазах..

Осип отвернулся, и чтобы занять себя, хотел перезарядить ружье. Подсумок был пуст. Казак понимал, что с его ногой ему не уйти, если турки прорвутся через завал, а не прорваться они не могут, слишком неравными были силы, обороняющихся было меньше сотни. Еще часа два можно будет отбиваться в домах и дворах деревни, выстреливая турок по одному, в упор, но для этого нужно дать уйти туда людям с баррикады…Кому то нужно будет ее держать до последнего патрона, пока волна наступающих не перехлестнет через это последнее ,перед деревней препятствие.

– Ну вот и все. – подумалось ему, без страха и без горечи, потому что ни бояться , ни вспоминать прошлое или молиться уже не было сил… Он откинулся поудобнее, к стволу дерева и достал из кобуры револьвер.Ну сколько еще с собой прихвачу, семерых? Больше ?

Он не чувствовал теперь того липкого страха, как там на горе, когда впервые увидел эту копошащуюся внизу толпу в синих мундирах красных фесках и пестрых тюрбанах, когда словно обмерло внизу живота и ноги сделались слабыми, а руки заплясали как чужие. Исчезла и та лихорадочность, с которой он отстреливался на первом завале. Теперь все сменила свинцовая усталость и ненависть к этим прущим скопом, вопящим, похожим более на разъяренное стадо зверей, чужим людям, которым не была конца. Они были сильнее, казалось их невозможно остановить, и от этого люто разгоралась тяжелая злоба бессилия.

Осип берег патроны и стрелял почти в упор в перекошенные рожи, в синие мундиры встающие горой над баррикадой. До рукопашной не доходило, и руки ныли от желания вцепиться в этот вал, воняющий порохом и кровью, рвать его в клочья , грызть зубами, душить… Тело требовало физического напряжения от убийства, которое не давала стрельба. Оно помнило, упругую тяжесть удара клинком и счастье от того, что всем существом понималось: – попал , достал…! И сейчас, привалясь спиною к стволу дерева Осип не замечал, что скрипит зубами, и одна мысль: скорее, скорее бы пошли, чтобы дорваться до хрипящего горла , полоснуть по этим бесчисленным раскрытым в крике ртам, по глазам , по скрюченным рукам безжалостным клинком и отвести изнемогающую от смертной ненависти душу, от того адского жара, который издавна назывался жаждой мести, и как пели старые воины, утоление этой жажды во много раз пьянее женской любви… И кто однажды почувствовал и утолил ее кровью врага, тот становится навеки человеком войны и никакие молитвы и покаяния не отвратят его от неутолимого желания страшного хмеля убийства.

В это время дрожь пошла по дереву, к которому он прислонился затылком. Тяжелый гул стал нарастать. Но слышался он не со стороны турок, а со стороны села…Осип обернулся.

– Руснацы! – восторженно вопили мальчишки, бегущие от села к баррикаде.

Нагоняя, и чуть не сметая их с дороги огромными конями, из села вылетали драгуны. Картинно метался и хлопал над головой знаменосца полковой штандарт…За первым взводом выкатилась конная батарея и, мгновенно развернувшись, стала сниматься с передков.

– Первое орудие – истошно закричал звонкоголосый, исправный, будто новый сапог, весь в ремнях и нашивках, артиллерийский прапорщик

– Второе орудие… Прицел….

– Вот ведь, сволочи, – сморкаясь и вытирая руку о штаны, сказал кругленький егерь, – Обязательно нужно до волнениев довести! Обязательно нужно, чтобы мы тута в крайности оказались… Прям, бы так по рожам то и врезал! Артисты хреновы!

Глава третья. Деревня Загорица. 13 сентября 1877 г.

1. После нескольких залпов батареи, разметавших наступающих, драгуны, спешившись, в рассыпном строю, пошли на турок. Собственно, это даже нельзя было назвать атакой. Батарея легко разносила завалы, за которыми, теперь уже турки, пытались удержать оборону, и деловитые драгуны, неторопливо, двигались от одной баррикады к другой, вместе с ними шли болгары.

Турки бежали, бросая амуницию и ружья, стараясь, скорее уйти из под огня батареи. Драгуны немного замешкались у первой линии обороны, где дорога была завалена камнепадом, но болгары, как муравьи, принялись растаскивать завал. Скоро полковая труба пропела команду, коневоды привели лошадей и кавалеристы, всем полком, ушли в преследование.

Осип не видел, но болгары рассказывали, что на дороге остался огромный, брошенный турками, обоз с продовольствием и амуницией. Возникла многозначительная пауза – чьи трофеи? Тогда Славейков, как обычно не приказал, а посоветовал весь обоз передать на нужды русской армии. В свою очередь, пожилой драгунский полковник решил «по – барски и по – татарски», по совести и по справедливости: боеприпасы, которые годны русской армии – драгунам, турецкие с патронами – болгарам, продовольствие пополам, всю одежду – болгарам, волов и лошадей поровну… Такое решение вызвало бурю восторга у крестьян. Это закончилось бы отчаянным праздником, но драгунский полк ушел догонять убегающих турок, а обоз с трофеями, спешным порядком, проехал через село в сторону Плевны.

Женщины и старики принялись хлопотать, растаскивая убитых турок с дороги, Петко, прямо на площади, перевязывал раненых. Их было немного, но двое – тяжелых – в живот и в голову. Пятерых убитых снесли в церковь, туда же, собрав по кускам, отнесли и все, что осталось от старика Ильи. Деревенский плотник застучал молотком у себя во дворе, сколачивая гробы. Староста на площади принимал трофеи и нещадно ругался, не допуская мародерства. Мужики были, конечно, не прочь прихватить что-нибудь из турецкого обоза, но за дело принялись однокашники Петко из Старо-Загорской гимназии, и порядок был быстро восстановлен. Осип хотел, было, посоветовать, как дуванить – делить трофеи, но подумал и прикусил язык . Старое казачье правило: не соваться с советами пока три раза не попросят, остановило его . Пусть болгары сами разбираются.

Он остался, как бы, не у дел. Вот тут то все и заболело. Еле добрел до дома, стянул сапоги и повалился, прямо во дворе, на топчан под навесом. Даже умываться не было сил. Дом и двор были пусты. Вероятно, родные Петко еще не вернулись из лесу ,куда им было приказано бежать прятаться при первых выстрелах. Золотой теплый сентябрьский день перевалил середину и Осип с наслаждением сбросил рубаху и лег под ласковые солнечные лучи ,чего никогда в жизни не делал. Стыдился наготы . Но тут во дворе никого не было ,а рубаха стояла колом от пота.

Он уснул быстро и даже увидел сон, но проснулся ,как от толчка, потому что почувствовал на себе чей то взгляд. Резко схватился за винтовку и сел.

Через забор разделявший дворы на Осипа смотрела Василика. Огромные синие глаза ее были широко открыты ,а лицо серьезно. Осипу даже показалось ,что она что-то шепчет. Это длилось секунду. Тут же она исчезла…

– Эх, ты! – подумал он, – Вот ведь привычка: за винтовку хвататься… Напугал…

Он встал, накинул рубаху, подошел к забору, но и соседний двор был пуст. Осип лег опять на топчан. Солнце пробивалось сквозь дырявую крышу из кукурузных листьев и длинными спицами лучей щекотало казаку лицо.

– Вон как передвинулось. Наверно часа два прошло ,– подумал Зеленов , – Надо бы встать, посмотреть, что в селе твориться … Но кругом было тихо, только петухи кричали ,да стучал молотком сосед – плотник. – Ай, ладно… Прикимарю еще часок. – подумал Осип, поворачиваясь на бок. Но уснуть сразу не уснул. – растревожил его странный неотрывный взгляд Василики. Почему-то вспомнилось, как они с Аграфеной ехали на мельницу, и она тогда сказала: «А ведь ты меня целовал, Осенька! Ай, не помнишь?»