Борис Алексин – Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 2 (страница 45)

Кстати, о зарплате. Во время предварительного знакомства с Борисом полковник Головин вызвал главного бухгалтера и попросил рассказать конкретно, каково будет материальное обеспечение начальника медотделения ОИТК. Выяснилось, что разрешение взять на эту должность майора медслужбы имеется. Оклад составлял 1 200 рублей, плюс 300 рублей за звание и 5 % за выслугу лет (армейская служба тоже входила в стаж). Уже одно это составляло более трёх врачебных окладов в гражданских организациях, а тут ещё прибавлялась ежегодная выдача полного военного обмундирования и ежемесячный офицерский паёк.

Материальный соблазн был велик. Теперь, когда Бориса заинтересовала и сама работа, и вопрос с квартирой разрешился, колебаться было бессмысленно.

До сих пор все документы, необходимые для поступления, Алёшкин держал у себя. Теперь же заполненную анкету, автобиографию и заявление он решил лично отдать полковнику Головину. В этот же день вечером он был у полковника, передал ему документы и доложил о своём желании работать под его руководством. Тот вызвал инспектора отдела кадров Лепёшкина и велел ему отдать приказ о зачислении майора Алёшкина с этого дня начальником медотделения ОИТК, с предоставлением ему трёхдневного отпуска для устройства семейных дел.

На следующий день Борис выехал в Александровку. Дома он рассказал Кате о своём поступлении на работу, просил её быстрее уволиться и собраться в дорогу вместе с ребятами. Катя ответила, что в три дня она никак не управится: необходимо сдать магазин, отчитаться перед райпотребсоюзом и конторой завода, оформить справки на детей для школы, да и, наконец, разделаться с имеющимся маленьким хозяйством. Всё это, по её предположению, потребует не менее недели. Решили так: Борис уедет немедленно, по возможности приобретёт мебель, организует подготовку квартиры, а Катя разберётся с хозяйством, рассчитается со своим магазином, наймёт на заводе автомашину и вместе с ребятами приедет к нему.

Глава шестнадцатая

С первых же дней Борис увидел, как запущена работа по медобслуживанию контингента, как много предстояло сделать для решения санитарно-эпидемиологических вопросов и улучшения работы амбулаторий в подразделениях и центральной больнице. Он понял, что ему придётся отдавать этому всё своё время, и пока ни о каком совместительстве думать нельзя. Поначалу его рабочий день длился с 9 часов утра и почти до 9 часов вечера.

В первый же день по возвращении из Александровки он получил разрешение от Головина на приобретение необходимой мебели со складов мебельного завода, который располагался в том же дворе, где и его рабочая комната. Расчёт за эту мебель (по себестоимости) в сумме почти 600 рублей главный бухгалтер ОИТК разрешил отложить до получения Алёшкиным первой зарплаты. Борис приобрёл письменный, столовый и кухонный столы, шесть стульев, шкаф для посуды, шифоньер для одежды, большую кровать и диван. Вся мебель была из карагача и ясеня. Дня через три он перевёз её в квартиру и пока составил всё в одной комнате. На этой же мебельной фабрике Борис купил на дрова целую машину обрезков бракованных досок и привёз их в свой новый двор.

Семья бывшего начальника ОИТК — жена и двое детей — со дня на день ожидала вызова к месту нового назначения её главы и пока временно разместилась на кухне, предоставив Борису две больших смежных комнаты, прихожую и парадный вход.

Прошло ещё три дня, Борис ожидал прибытия семьи. В последний из этих дней, часов в пять вечера в его кабинет зашёл инспектор отдела кадров Лепёшкин и заявил:

— Ну, товарищ Алёшкин, сегодня получена телеграмма из ГУЛАГа об утверждении вас в должности начальника медотделения. Такое дело необходимо отметить!

Бориса немного покоробило это предложение. В период войны он часто употреблял спиртное: была «наркомовская норма» — 100 грамм водки, выдаваемых ежедневно. После окончания войны её отменили, и последний год Борис, которого никогда особенно не тянуло к спиртному, выпивал очень мало, изредка какого-нибудь немецкого сухого вина. Тут отказываться было неудобно. Денег у него было мало, идти в ресторан не с чем. Он колебался, но Лепёшкин настаивал:

— Не думай, товарищ Алёшкин, это не так уж накладно. Я знаю такое место, где нам подадут недорого и вполне достаточно.

Борис поддался на эти уговоры, и через час они сидели в задней комнате «офицерского» магазина. Перед ними стояла бутылка водки, открытая банка консервов «бычки в томате» и на тарелке пара кусков хлеба. А ещё спустя какое-то время Борис Алёшкин, едва держась на ногах, после рвоты, случившейся сразу же после выхода из магазина, еле-еле полз к своему дому. Он шёл напрямки, по сугробам, причём иногда ему приходилось помогать себе для передвижения и руками. Он очень надеялся, что его семья ещё не приехала, а это как раз и случилось. Катя сумела уговорить райпотребсоюз и заводское начальство и освободилась от работы на два дня раньше, чем предполагала. Ещё три дня ушло на сворачивание хозяйства, продажу коровёнки и т. п. На шестой день после отъезда Бориса в Орджоникидзе она уже ехала с ребятами и вещами, большую часть которых составлял багаж, привезённый мужем, к новому месту жительства. Директор завода, даже без особых просьб с её стороны, выделил Алёшкиной полуторку, пришлось заплатить только за потраченное горючее и работу шофёра.

И вот, в то время, как Борис, еле-еле передвигая ноги по мокрому снегу, а иногда проваливаясь чуть ли не по колено в большие лужи, двигался к своему дому, Катя с голодными ребятишками, выгрузившись, сидела на куче вещей, сваленных посередине большой нетопленной комнаты, и с тревогой думала, как-то они будут жить. В углу комнаты она увидела упакованную новую мебель и думала, что это имущество прежних хозяев. Уставшая женщина с тоской поглядывала на голые стены этого огромного, как ей казалось после прежней хатёнки, нового жилища.

На беду Бориса, в это время бывшая хозяйка вышла из дому, в квартире, на кухне находились только её дети. Они знали, что могут приехать новые квартиранты, и поэтому старшая девочка (лет тринадцати) беспрепятственно впустила незнакомку с тремя замёрзшими детьми, провела их в дом, в комнаты, где они должны были жить. Шофёр помог перенести вещи, получил причитавшиеся ему деньги и уехал, торопясь до ночи вернуться домой.

Катя не решалась что-либо предпринимать без мужа. Разбирать вещи, заниматься приготовлением еды у неё не было сил. За эти дни, и в особенности за время переезда, она устала, чувствовала себя скверно, да к тому же и замёрзла. Ехать пришлось наверху, на вещах, в кабину посадила Нину и Майю, а Элу она взяла с собой. Как они ни прижимались друг к другу, как ни укутывались стареньким одеялом, холодный январский ветер пронизывал до костей.

Не распаковывалась она ещё и потому, что сомневалась, нет ли тут ошибки: неужели такие прямо-таки роскошные по тем временам хоромы станут их жилищем? Вот, пригорюнившись, и сидела Катя на вещах. Сунула ребятишкам по куску хлеба с салом и вяло жевала сама. Прошло часа два, уже совсем стемнело, а Бориса всё не было. Когда терпение Кати уже совсем истощилось, вдруг явился муж, но в каком виде… Весь в грязи, мокрый, в растерзанной распахнутой шинели, с бессмысленно блуждавшим взором — очевидно, пьяный в стельку. Несмотря на это, он всё-таки узнал жену и детей, попытался изобразить радость, шагнул к ним и, запнувшись обо что-то, с грохотом свалился на пол. «Этого ещё недоставало! — с ужасом подумала Катя. — Он что же, мало того, что на фронте с бабами путался, ещё и пьяницей стал? Эх, жаль, что Николай (так звали шофёра) уехал! Вернулась бы обратно в Александровку, а этого развратного пьяницу бросила бы здесь. Пусть как хочет, так и живёт!» Но через минуту мысли её приняли другое направление: «Как же так, ведь это всё-таки мой Борька, ему я отдала свою девичью честь, от него родила троих детей. Взяла на себя всю тяжесть содержания семьи, пока он учился, я, можно сказать, создала его! Нет, бросить его я не могу, да просто не имею права. Надо будет находить какой-нибудь выход».

В соседней комнате стояла большая кровать. Катя решила, что на ней спал Борис, так как там лежала его новая постель. Раздев мужа до белья и с помощью Элы дотащив до кровати, она уложила его. Пришлось самой распаковывать вещи и прежде всего посуду.

Когда она вышла на кухню, старая хозяйка была уже на месте. Она приветливо встретила Катю, заверила её, что они освободят кухню самое позднее через неделю и предложила воспользоваться горячей плитой. Кроме того, она показала на лежавшую около крыльца большую кучу дощатых обрезков и сказала, что это дрова, которые привёз Борис Яковлевич, ими можно затопить печку в комнатах.

То ли она не видела, в каком виде явился Борис, то ли не хотела показать, что видела, однако, о пьянстве она не заикнулась, а наоборот, всячески расхваливала Катиного мужа, что он мол всего неделю проработал, а все соседи, работавшие там же, где и Борис, отзываются о нём очень хорошо. Да и им он помог: у дочки нарывал палец — он выписал какую-то мазь, завязали два раза, и всё прошло.

На следующий день Катя разбудила Бориса очень рано и до его ухода долго и серьёзно разговаривала с ним о вчерашнем поведении. Ему было мучительно стыдно, его терзало то, что он позволил себе встретить в таком виде жену и, главное, он не мог себе простить, что как-то довёл себя до скотского состояния.