Борис Алексин – Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1 (страница 9)

По предложению одного из санитаров, бывшего колхозника, в сарай свозили и зелёные листья капусты, остававшиеся после вырубки кочанов. Он посоветовал порубить для засолки и их, мол, зимой пойдут на корм скоту, да и самим «чёрные» щи тоже можно поесть в случае чего. Было заметно, что люди, перенёсшие Ленинградскую блокаду, или только слышавшие о ней, понимали, как дороги и важны для госпиталя заготавливаемые ими овощи.

Захаров, увидев подходившего начальника, хотел было по форме доложить ему о положении дел, но Борис жестом остановил его и сказал:

– Руководите работой, как будто меня тут нет, а я присоединюсь к какой-нибудь группе и буду работать так же, как другие, при этом я с народом получше познакомлюсь. Да и то, что буду трудиться наравне со всеми, послужит хорошим примером. Кстати, а где Павловский?

– Да он тут где-то был, сейчас с секретарём комсомолии боевой листок готовят. Они ведь каждый день боевые листки выпускают о ходе уборки.

«Совсем как до войны в колхозе», – невольно подумал Алёшкин. Он зашёл в сарай и, взяв в руки тяпку, стал с азартом рубить брошенную в длинное корыто капусту. Для этого ему пришлось протиснуться в группу девушек, очевидно, дружинниц-санитарок.

Они вначале внимания не обратили на присоединившегося к ним командира, приняв его за кого-нибудь из выздоравливающих, и продолжали болтать о госпитальных событиях без всякого стеснения. Но затем, видно, кто-то подсказал им, что рядом находится начальник госпиталя. Девушки удивились и смутились. До сих пор начальник, если и приезжал на полевые работы, то только издали смотрел, а сам участия не принимал. Этот же какой-то чудной, сам за тяпку взялся! Шутки и смех понемногу утихли…

Но молодость берёт своё, и уже через полчаса, увидев, как споро управляется тяпкой их майор, они как будто забыли о его особом положении и вскоре уже болтали и смеялись вместе с ним, как с давним знакомым. А Борис, вспоминая подобную работу, выполняемую им мальчишкой и у Стасевичей, и у дяди Мити, с увлечением отдавался ей. Его тяпка так и мелькала в воздухе, с хрустом рассекая тугие кочаны капусты. Глядя на него, девушки смеялись и шутили, но работали с ещё большим рвением и азартом.

Обед в положенное время привезли с кухни в термосах. Борис поел наравне со всеми и перешёл в другую группу. Там было больше мужчин (санитаров и выздоравливающих), они занимались перевозкой и загрузкой картофеля в яму.

День пролетел незаметно, но он принёс большую пользу и в материальном отношении, так как удалось закончить уборку всех овощей вовремя (со следующего дня действительно начались дожди, которые продолжались почти весь октябрь), и в части знакомства нового начальника госпиталя с подчинёнными. Болтая с товарищами по работе в овощном сарае и на поле, он как-то незаметно в течение одного дня перезнакомился почти со всей молодёжью госпиталя. Неохваченными остались только работники, в основном пожилые и нездоровые, на которых на это время возложили обязанности по уходу за ранеными, находившимися в госпитале.

Когда вечером Борис возвратился вместе со всеми с поля, то первого, кого он увидел, и кто заметил его, был Джек. Заметив хозяина, пёс весело взвизгнул (в радости он никогда не лаял) и, бросившись, чуть не свалил его с ног, пытаясь лизнуть в лицо. Обрадовался своему четвероногому другу и Борис. Он обнял собаку за мохнатую шею и прижался лицом к пушистой голове. Так, вдвоём они и направились в дом, где их встретил Игнатьич.

Войдя, Борис не узнал своего жилища. Видно было, что в его отсутствие тут основательно потрудились. Прежде всего, всё помещение было перегорожено на три комнаты плащ-палатками, очевидно, привезёнными Игнатьичем с собой. Арка, отделявшая спальню от большой комнаты, была завешена двумя палатками настолько плотно, что образовалась вторая стена, с одного края создавшая нечто вроде двери, завешенной одеялом. В противоположной части большой комнаты двумя палатками был отделён хозяйственный угол Игнатьича. Там, кроме его постели на добытом откуда-то топчане, находился и его старый шкафчик, сделанный одним из столяров медсанбата. В нём хранилась нехитрая посуда, тоже привезённая Игнатьичем с собой.

Встретив Алёшкина, ординарец сказал, что он взял с собой и самодельный умывальник, которым они пользовались в батальоне:

– Сковорода хоть и ворчал, но отдал. Хотел я наши табуретки и стол взять, да Лагунцов отговорил, мол, этого добра и здесь достаточно. В самом деле, я у завсклада всё получил: и скамейки, и табуретки, и два маленьких столика – себе, да и вам в спальню.

До сих пор Борис как-то не осмеливался спросить про Катю и, не видя её, подумал, что, если она и приехала, то поселилась где-нибудь с сёстрами. Но, едва он зашёл в спальню, чтобы сбросить грязную гимнастёрку и надеть чистый китель, как понял, что, Катя не только приехала, но, кажется, и решила жить с ним в одном доме. На стене рядом с его шинелью висела и её шинель, а в углу на табуретке лежал её вещевой мешок.

Борис спросил Игнатьича, собиравшегося на кухню за ужином:

– Шуйская тоже приехала?

Тот усмехнулся в свои рыжеватые с сединой усы:

– А как же! Конечно, приехала. Она целый день в операционной провела, в палаты ходила, перезнакомилась со всеми, кто тут оставался. Да вот она и сама идёт, сейчас сама вам всё расскажет.

И действительно, только Игнатьич отворил дверь, как в неё вбежала раскрасневшаяся, весёлая, но в то же время смущённая Катя. Она остановилась у дверей и, исподлобья поглядывая на Бориса, спросила:

– Ты не сердишься, что я оставила свои вещи у тебя? Я хотела поселиться у старших сестёр, в землянке у них места много, но Мертенцева сказала мне: «Что же вы, так и будете врозь жить? У нас тут так не принято! Мы ведь знаем, что вы с товарищем начальником живёте». Я чуть не провалилась со стыда. И откуда это всё известно?..

Борис во время этой речи, чувствуя себя неловко, стесняясь присутствия Игнатьича, не знал, что и ответить. Тот, видимо, заметив это, поспешно вышел из дома и плотно закрыл за собой дверь.

– Ну, Боренька, милый мой, ведь это хорошо, что мы будем с тобой вместе! Теперь уж я не буду бегать к тебе украдкой, как в медсанбате. Здесь все считают меня, если не настоящей, то военной женой, и потому я думаю, что могу поселиться у тебя. Понимаешь, – торопилась она, не давая Алёшкину ни времени, ни возможности что-либо возразить, – когда я приехала и представила свои документы начальнику канцелярии товарищу Добину, он чуть презрительно и снисходительно посмотрел на меня и в упор спросил: «Вы что же, жена товарищу майору будете?» Я даже немного растерялась, но потом набралась смелости, а, может быть, и нахальства, и прямо ответила: «Нет, не жена, но жить с ним мы будем вместе. Вам этого достаточно?» Он хотел смутить меня, а после этого ответа смутился сам! Конечно, он не ожидал такой прямоты от меня, ведь именно он оформлял твои документы и, выправляя аттестат, прекрасно знал твоё семейное положение. Я это понимала, потому так ему и ответила. Он за мою прямоту, кажется, меня уважать стал. Ты на меня не сердишься?

Они сели рядом на одну из скамеек, стоявших у стола. Она немного испуганно и встревоженно посмотрела на всё ещё молчавшего Бориса.

– За что же на тебя сердиться, коли ты правду сказала? Мне только неловко, что я тебя, как какую-то наложницу, за собою вожу. Что обо мне, да и о тебе подумать могут, какие разговоры начнутся – это меня смущает. Да кроме того, ведь я тебе не раз говорил, что я ни жену, ни семью не оставлю. А как будешь ты?

– Не будем об этом. Я ж тебе тоже сто раз объясняла, что я не собираюсь тебя отнимать от семьи. Пока мы здесь, на фронте, мы будем вместе, а что будет потом… Ты подожди, я тебе ещё не всё рассказала. После канцелярии я отправилась в операционную, познакомилась со старшей операционной сестрой Журкиной Антониной Кузьминичной. Ты её ещё не видел, с ней не говорил? Она такая подвижная, как наш Лев Давыдович, и по возрасту, наверно, не далеко от него ушла. Она меня приняла очень хорошо, удивилась только, что я, такая молодая, уже младший лейтенант медслужбы. У них здесь даже врачи есть, которые только звание лейтенанта имеют, а сама она тоже лейтенант. Из разговора со мной по нашим сестринско-хирургическим делам она поняла, что я в этом деле неплохо разбираюсь, и обрадовалась. У них тут, кроме неё, ни одной настоящей операционной сестры нет, а с самоучками работать очень трудно. Затем она и про тебя расспросила, действительно ли ты хирург, много ли оперируешь. Ведь их прежний начальник, как она сказала, в хирургии ни капельки не смыслил, да и его жена, хоть и числилась ведущим хирургом, ни одной серьёзной операции не сделала, всё на приезжих из ОРМУ (отдельная рота медицинского усиления – Прим. ред.) или фронтовых госпиталей выезжала. Я ей рассказала, сколько и какие сложные операции ты делал, что почти всегда была твоей операционной сестрой, и она прямо-таки обрадовалась. Затем Антонина Кузьминична перезнакомила меня с находившимися в оперблоке перевязочными сёстрами, а потом мы прошли в их землянку, где я собиралась поселиться. Вот там и произошла моя встреча с Тоней Мертенцевой. О том, какое она предложение мне сделала, я уже сказала. Между прочим, ты ей очень понравился, так что смотри у меня! На свете есть только один человек, к которому я тебя не ревную и никогда не буду ревновать, это твоя жена. А всех остальных, если они, не дай Бог, появятся, изничтожу! Но с этой Тоней мы как-то сразу подружились, она, конечно, поняла моё положение и успокоила меня. У них тут добрая половина госпиталя находится точно в такой же ситуации. Как начала она мне перечислять, кто с кем живёт здесь, да у кого есть поклонники из штаба армии, так я и успокоилась – не буду выглядеть белой вороной. Да и тебе волноваться нечего, ведь и сам начсанарм с Шурочкой живёт, об этом весь санотдел, да и все госпитали знают. Ну, да и в других госпиталях то же делается, и не только в госпиталях. Как это может быть, чтобы в течение двух лет рядом, часто не только в одной землянке или палатке, а даже под одной шинелью, жили молодые мужчины и женщины, и между ними не возникло бы чувства взаимного влечения, а как следствие, и близости? Ну, так как? Я буду жить здесь?