Борис Алексин – Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 5. Том 1 (страница 8)

Борис улыбнулся:

– Ну, Вадим Константинович, по тому, как вы охарактеризовали этих девушек, если бы вы помоложе были, то я бы сказал, что вы влюблены в них!

Павловский как-то помрачнел и довольно сухо произнёс:

– Борис Яковлевич, вы позволите так вас называть?

– Конечно, конечно! – воскликнул Алёшкин.

– Девушки эти действительно работают хорошо. Поживёте, поближе узнаете их и сами убедитесь. Ну, а влюбляться в них у нас тут и без меня народу хватает, – закончил он уже более спокойным тоном.

Обе девушки при фразе Бориса как-то смущённо опустили головы, сильно покраснели и, встав, попросили разрешения уйти. Алёшкин позволил. Понимая, что совершил какую-то ошибку, он решил сразу же поставить все точки над и:

– Вадим Константинович, простите, я своей нелепой шуткой какую-нибудь бестактность себе позволил? Может быть, у девушек тут женихи есть?

– Да нет, дело не в них… – ответил задумчиво Павловский. – Дело во мне. Неделю тому назад я получил извещение от сына, он у меня на флоте служит, в Кронштадте… Он сообщает, что в Ленинграде умерла моя жена. Она не захотела эвакуироваться, отказалась уезжать и со мной, так как, оставаясь в городе, могла видеться с приезжавшим туда сыном. Перенесла все лишения, связанные с блокадой и, хотя мы ей из своих пайков и помогали, чем могли, всё-таки заболела дистрофией, затем воспалением лёгких, и умерла. Ведь она тоже была уже немолода, всего на два года моложе меня, то есть ей было 55. Ну а ваша шутка девушкам, знавшим о моём горе, показалась неуместной, да и меня она смутила, и…

Но он не успел докончить свою мысль, как дверь открылась, и показался Кучинский:

– Вот он где, а я-то его обыскался, и на огороде, и в операционной, и в палатах был. А он тут у замполита засиделся! Поедем скорее к Склярову. Он приказа о моём назначении не подписывает, пока мы ему рапорта не представим. Я уже написал, вот, подпиши его, и поедем докладывать. А то я теперь между небом и землёй вишу. Ну, а с замполитом ты ещё успеешь наговориться.

Борис встал. В душе он клял чёртова Кучинского, который, рассказывая о людях госпиталя, ни словом не заикнулся о несчастье, постигшем замполита. Это показывало, как мало начальник интересовался жизнью окружавших его людей. Борис смущённо протянул руку Павловскому и сказал:

– Вадим Константинович, извините меня. Я очень сожалею о своих глупых словах и сочувствую вашему горю.

Затем он догнал уже вышедшего Кучинского, последний при этом заметил:

– Да, нелегко старику. Неделю тому назад он получил известие о смерти жены, да и за сына беспокоится, он подводник, механик, кажется, а у них служба нелёгкая…

Через час они уже находились в землянке начсанарма и, представив ему свой письменный рапорт о сдаче и приёмке, доложив устно о положении дел в госпитале № 27, наконец-таки, официально закончили эту процедуру.

Отпустив Кучинского, который, получив резолюцию начсанарма на рапорте, помчался в отдел кадров армии, чтобы быстрее оформить своё назначение, Скляров обратился к Борису:

– Ну, товарищ Алёшкин, ваше сокровенное желание исполнилось: теперь вы и начальник, и ведущий хирург большого хирургического госпиталя! Постарайтесь сделать так, чтобы ваша работа не вызывала неудовольствия ни с моей стороны, ни со стороны Военного совета армии и сануправления фронта, а главное – со стороны тех тысяч раненых, которых вам предстоит лечить. Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку и помощь, а также и помощь армейского хирурга Брюлина.

Борис решился:

– Товарищ начсанарм, у меня есть личная просьба, разрешите?

– Пожалуйста.

– Вы спрашивали меня, не хочу ли я взять с собой кого-нибудь из медсанбата. Так вот, после кое-каких размышлений я хотел бы взять с собой моего связного, с которым служу уже полтора года. На это я получил согласие командования дивизии. И операционную сестру, с которой я работаю с начала войны.

Николай Васильевич Скляров улыбнулся:

– Я ждал этой просьбы, ведь вас с ней связывают не только чисто служебные отношения, я об этом слышал. Ну что же, не возражаю.

– Шурочка, – позвал он свою секретаршу, находившуюся в другой половине землянки. – Заготовь предписание о переводе из медсанбата № 24 в полевой госпиталь № 27 операционной сестры, младшего лейтенанта медслужбы… Как её фамилия?

– Шуйская, – воскликнула Шурочка, – я её знаю. Я ведь в этом медсанбате тоже когда-то работала…

Борису оставалось только смущённо кивнуть головой.

Часов около пяти вечера, после обеда в Военторговской столовой Алёшкин ехал в своей легковой машине типа ГАЗ-АА, или, как все её любовно называли, «козлике», уверенно ведомой Лагунцовым, в госпиталь. По дороге он дал шофёру следующее распоряжение:

– Товарищ Лагунцов, возьмёте санитарную машину и сегодня же вместе с Бубновым поедете в медсанбат, там переночуете, а завтра утром вернётесь в госпиталь. Туда отвезёте несколько мешков картошки и других овощей, я Захарову скажу, чтобы погрузили, а оттуда возьмёте мои вещи, моего ординарца и собаку. Отдадите вот этот пакет командиру медсанбата, и если медсестра, которая распоряжением начсанарма переводится в наш госпиталь, успеет собраться, то захватите и её.

Лагунцов молча взял пакет и, высадив начальника у крыльца, отправился выполнять поручение.

Войдя в дом, Борис заметил, что кто-то уже успел позаботиться, чтобы его жилище было приведено в относительный порядок: пол был чисто выметен, горели лампочки (темнело рано). На широкой кровати лежал набитый сеном тюфяк, покрытый простынями и одеялом. В головах лежала настоящая перьевая подушка. Стол был закрыт клеёнкой, и на одной его стороне лежал столовый прибор.

Почти вслед за Борисом в дом вошла белокурая молодая женщина с голубыми глазами и приветливой улыбкой на полных губах. На ней была форма и погоны старшины. Она остановилась у дверей и произнесла:

– Товарищ майор, старшая палатная медсестра Мертенцева. Я тут вам постель приготовила и поручила девушкам немного прибраться. Затем устроитесь, как вам будет удобно. Нам Лагунцов сказал, что он вашу операционную сестру привезёт…

Борис рассердился: «Значит, Лагунцов уже успел всем раззвонить, что новый начальник госпиталя с собой из медсанбата операционную сестру везёт! Да, положение, что же делать? Сразу сказать вот этой женщине о своих отношениях с Шуйской глупо, но тогда, как объяснить её перевод вместе со мной? Сказать ей, что Шуйская – моя походная жена, тоже нельзя. Чёрт его знает, в какую историю я влип!»

Он промолчал.

– Вам принести покушать? – спросила Мертенцева.

– Да, я поужинаю. Да не трудитесь сами, поручите кому-нибудь из санитаров принести. Завтра мой связной приедет, тогда он уж обо всём хлопотать будет.

– Ну, то будет завтра, а сегодня, на правах хозяйки, сама поухаживаю, – засмеялась, уходя, блондинка.

Минут через двадцать она вернулась в сопровождении санитарки-дружинницы с сумками, из которых вкусно пахло, и эмалированным чайником, из носика которого шёл пар.

– Кушайте, товарищ начальник, и отдыхайте. Посуду завтра Нюра уберёт, когда завтрак принесёт. Во сколько его подать?

Борис засмеялся:

– Да я со всеми в столовой поем. У вас тут хорошая столовая!

– Столовая-то хорошая, она и за клуб иногда сходит, но начальник госпиталя у нас всегда в своём доме ел. Пока не будем нарушать традиции, – сказала твёрдо Мертенцева.

– Нюра, завтра к 9:00 принесёте завтрак начальнику!

– Слушаюсь, товарищ старшина.

После этого обе женщины вышли из домика.

Борис с аппетитом поел, напился чаю и, едва забрался в постель, как моментально уснул.

Весь следующий день он, по настоянию Захарова, вынужден был провести на поле, где заканчивалась уборка овощей и заготовка их на зиму. Его заместитель по хозчасти, зайдя к нему во время завтрака, сказал:

– Знаете, товарищ майор, ваше присутствие сейчас на уборке урожая просто необходимо. Увидев вас рядом с собой, все невольно станут работать с большей энергией и энтузиазмом, а это важно: погода ленинградской осенью очень неустойчива. Кто его знает, может, сегодня один из последних солнечных дней. Начнутся дожди – неубранная часть овощей пропадёт. Сейчас надо всех мобилизовать на то, чтобы работать как можно усерднее. Я уже через начальников отделений от вашего имени дал распоряжение, чтобы на территории госпиталя остался лишь самый необходимый персонал и лежачие раненые. Всех остальных уже с семи часов отправил в поле и в овощной сарай. Туда же, кстати сказать, пошёл и замполит Павловский.

– Ну что же, это правильно, потерять даже незначительную часть овощей жалко. После блокады мы, кажется, научились ценить продукты питания. Ступайте, товарищ Захаров, на поле, минут через 15–20 и я подойду. Да, а Лагунцов уехал в медсанбат с овощами?

– Уехали оба – и Бубнов, и Лагунцов, ещё в шесть утра, а картофель, капусту и морковь мы с вечера погрузили. Так что не переживайте, будет ваш медсанбат с овощами месяца на два. Ну, я пошёл.

– Постойте, товарищ Захаров! Вас Алексей Александрович зовут? А меня – Борис Яковлевич, давайте в такой вот «домашней» обстановке друг друга по имени-отчеству называть, согласны?

– Конечно.

На поле и в большом сарае, где со смехом и шутками находилось около полутораста человек – девушек, женщин и мужчин, было шумно и весело. Работали все дружно, стараясь сберечь и сохранить каждый клубень картофеля, каждую морковку, каждый листик капусты.