Борис Акимов – Вселенная Достоевского. Книги, которые вдохновляли великого мыслителя (страница 2)
А что такое Русская Церковь? Недавно читал статью католического автора, который рассуждает о понятии соборности. Для него соборность – это, прежде всего, демократия. А в сочинениях Хомякова критики иерархии мы не увидим. Да, он говорит, что Церковь не авторитет и Христос не авторитет, но не потому, что у каждого должно быть свое мнение на тот или иной счет. И не потому, что отрицается учительство и послушание. А потому, что Церковь и Христос есть некоторое чаяние, исходящее изнутри человека. Христос не авторитет не потому, что Он не важен для человека, не потому, что Его никто не слушает, а потому, что Он отвечает самым внутренним стремлениям нашей души.
Христос – ответ на все наши стремления, с которыми мы свободно соглашаемся. И в этом отношении Церковь, по Достоевскому, и русский социализм – это платоническая структура, где каждый занимает строго отведенное ему в богочеловеческом организме место.
Борис Акимов: Кроме каторги, я не припомню, чтобы у него были какие-то попытки пойти к народу и что-то послушать.
Никита Сюндюков: Достоевский часто рефлексировал по поводу своего детства, в котором тоже участвовали крепостные. Есть небольшой рассказ, как маленький Федя встретился с мужиком Мареем, тот увидел, что мальчик испугался волка, прижал его к себе. И Федя почувствовал, что Марей проявил почти материнскую заботу о нем, и что крестьянство в некотором смысле относится к дворянству как к детям, о которых нужно заботиться.
Борис Акимов: С другой стороны, принято считать, что это дворяне должны заботиться о крестьянах, они как отцы.
Никита Сюндюков: Да! То есть здесь истинно семейные отношения, при этом никто не выпячивает эту свою заботу. Это по-настоящему органические отношения. Дворяне должны заботиться о своих крепостных крестьянах, как о детях, и помещик – это батюшка, и царь – батюшка. Но при этом и у крестьян есть такое нежное, материнское отношение к своим помещикам. Мы в русской литературе постоянно это видим, когда какой-нибудь мужик, приставленный к молодому барину, заботится о нем практически как о своем собственном ребенке. При этом во всем ему послушен и почитает его безусловный авторитет. Тут очень тонкие социальные взаимосвязи.
Когда мы смотрим внешним взглядом, нам кажется – вот, крепостной, его барин замучил, лишил всякой свободы, он тиран над ним. Но в живой жизни русского крестьянства, русского дворянства – говорит Достоевский – совсем не так.
Борис Акимов: Есть ли способ жить по Достоевскому? Я считаю, что Достоевский – это главный мыслитель России, значит, он ее осмыслил. Я хочу это осмысление понять и применить конкретно на свою жизнь и построить ее по Достоевскому.
Никита Сюндюков: У Достоевского раннего, еще до каторги, возникает образ мечтателя. Человека, оторванного от реального дела. К сожалению, русский быт, городской прежде всего, ввиду особенностей госуправления, которые возникли после подавления декабристского восстания, бюрократизированный, чиновничий, – не поощряет никакую гражданскую инициативу. Гражданское своеволие вводится в очень узкие рамки.
И поэтому русская душа, по природе своей стремящаяся к деятельности, ввиду отсутствия реальной возможности перенаправляет свою энергию в мечтательство. Может быть, из-за этой чрезмерной бюрократизированности государственного устройства. А может быть, потому, что слишком амбициозные мечты у русского человека и их достаточно трудно ввести в реальную практику. Получается такой Обломов, который лежит на диване, спорит со Штольцем.
Достоевский часто говорит о том, что русскому человеку нужно дело, а дело не получается, получается одна мечтательность, одни грезы. Поэтому от этой темы писатель несколько отходит уже после каторги. Хотя и в Раскольникове мы слышим отзвуки – он тоже мечтатель, который пытается мечту свою в дело реализовать.
Вспоминается учительский мотив Достоевского в «Сне смешного человека», где человек, увидев идеальную реальность, утопию, рай, возвращается на землю и начинает этот рай проповедовать. В конце оговаривается, что «я знаю, что это несбыточно, что это мечта, греза, неправда, а все-таки я буду дальше проповедовать».
Здесь Достоевский возвращается к своему юношескому романтизму, но уже с пониманием, что, может быть, это мечтательство и есть сама реальность. Поэтому не надо его стесняться, боясь, что другие люди посмеются. Надо смело идти, проповедовать эту мечту вокруг, и тогда она вдруг может обернуться действительностью. Эта сильная личность, которая начинает творить вокруг себя, – она, конечно, не считает себя высшей личностью, как Раскольников, она не ставит себя выше других людей, но она понимает свою невероятную ответственность за то, что ее окружает, и своим творческим усилием то, что другим людям кажется – «да пустое, столько людей до тебя делали, ни у кого не получалось, мечтательство, глупость, греза», – он все равно своим упорством и энергией верит. И люди вокруг начинают к этому тянуться, втягиваться в орбиту его мечты, которая, постепенно приращивая к себе все большую и большую активность, становится реальностью.
Этот трагический разрыв между мечтой и реальностью, который у раннего Достоевского, скорее, сказывался в бесплодии, запирании себя комнатке и мечтании там, у позднего Достоевского начинает претворяться в реальное дело сильных личностей, которые энергией своей мечты начинают творить реальность, творить действительность.
Глава первая
Достоевский и геополитическое
Николай Данилевский
«Россия и Европа»
Фрагменты
Главы книги публиковались в 1869 году в журнале «Заря». Откликаясь на содержание первых глав книги, Достоевский выражал надежду, что в будущем труд Данилевского станет «настольной книгой для всех русских надолго».
«Она до того совпала с моими собственными выводами и убеждениями… Какое же радостное изумление мое, когда встречаю теперь почти то же самое, что я жаждал осуществить в будущем, – уже осуществленным – стройно, гармонически, с необыкновенной силой логики!» (из письма к Н. Страхову от 18 (30) марта 1869 г.).
В наше издание помещена последняя глава книги Данилевского, в которой автор выражает свои надежды на будущность славянского культурно-цивилизационного типа.
В библиотеке Достоевского хранился следующий экземпляр:
Глава XVII
Славянский культурно-исторический тип
Обращаюсь теперь к миру славянскому, и преимущественно к России как единственной независимой представительнице его, с тем, чтобы рассмотреть результаты и задатки еще начинающейся только его культурно-исторической жизни, с четырех принятых точек зрения: религии, культуры, политики и общественно-экономического строя, дабы таким образом уяснить, хотя бы в самых общих чертах, чего вправе мы ожидать и надеяться от славянского культурно-исторического типа, в чем может заключаться особая славянская цивилизация, если она пойдет по пути самобытного развития?
Религия составляла самое существенное, господствующее (почти исключительно) содержание древней русской жизни, и в настоящее время в ней же заключается преобладающий духовный интерес простых русских людей; и поистине нельзя не удивляться невежеству и дерзости тех, которые могли утверждать (в угоду своим фантазиям) религиозный индифферентизм русского народа.
Со стороны объективной, фактической русскому и большинству прочих славянских народов достался исторический жребий быть вместе с греками главными хранителями живого предания религиозной истины – православия и, таким образом, быть продолжателями великого дела, выпавшего на долю Израиля и Византии, быть народами богоизбранными. Со стороны субъективной, психической русские и прочие славяне одарены жаждою религиозной истины, что подтверждается как нормальными проявлениями, так и самыми искажениями этого духовного стремления.
Самый характер русских, и вообще славян, чуждый насильственности, исполненный мягкости, покорности, почтительности, имеет наибольшую соответственность с христианским идеалом. С другой стороны, религиозные уклонения, болезни русского народа – раскол старообрядства и секты – указывают: первый – на настойчивую охранительность, не допускающую ни малейших перемен в самой внешности, в оболочке святыни; вторые же, особенно духоборство, – на способность к религиозно-философскому мышлению.
Правда, что религиозная деятельность русского народа была по преимуществу охранительно-консервативною, и это ставится ему некоторыми в вину. Но религиозная деятельность есть охранительная по самому существу своему, как это вытекает из самого значения религии, которая или действительное откровение, или, по крайней мере, почитается таковым верующими. На самом деле, или, по крайней мере, во мнении своих поклонников, религия непременно происходит с неба и потому только и достигает своей цели – быть твердою, незыблемою основою практической нравственности, сущность которой состоит не в ином чем, как в самоотверженности, в самопожертвовании, возможных лишь при полной достоверности тех начал, во имя которых они требуются. Всякая же другая достоверность, философская, метафизическая и даже положительно научная, недостижима: для немногих избранных, умственно развитых, потому, что им известно, что наука и мышление незавершимы, что они не сказали и никогда не скажут своего последнего слова, что, следовательно, к результатам их всегда примешано сомнение, возможность и необходимость пересмотра, переисследования, и притом в совершенно неопределенной пропорции; для массы же – по той еще более простой причине, что для нее она недоступна.