Борис Акимов – Вселенная Достоевского. Книги, которые вдохновляли великого мыслителя (страница 1)
Борис Акимов, Олег Степанов
Вселенная Достоевского. Книги, которые вдохновляли великого мыслителя
Серия «Русское пространство-2062»
© ООО ТД «Никея», 2025
© АНО Центр «Никея», 2025
© Акимов Б.А., Степанов О.В., 2025
Введение
О чем эта книга?
Достоевский – величайший русский мыслитель. Он символ русской литературы, наполненной особой мыслью. Это та литература, которая в России была вместо философии – если именно за философией видеть фундаментальную роль осмысления самого бытия. У нас хороший писатель – всегда философ. А величайший писатель – и величайший философ.
В русской истории XX и XXI века не было такого периода, чтобы мы не восхищались гением Достоевского, который, кажется, предвидел все. И уже случившиеся, и, видимо, все то, что нас только ждет.
Меня зовут Борис Акимов, я один из основателей проекта «Россия 2062», мы называем наш проект «практической утопией», а 2062 – год, когда России исполнится 1200 лет. Работая над образами и стратегиями будущего, мы всегда опираемся на традицию русской мысли. Именно так и родилась наша совместная с издательством «Никея» идея выпустить серию книг «Русское пространство 2062», частью которой является и «Вселенная Достоевского».
Вместе с философом и специалистом по Достоевскому Никитой Сюндюковым мы выбрали несколько основных текстов, которые сформировали великого писателя именно как мыслителя. Это Николай Данилевский и его «Россия и Европа», курс Владимира Соловьева «Чтения о Богочеловечестве», несколько текстов Алексея Хомякова, «Слова подвижнические» Исаака Сирина, «Возлюбим покаяние» Тихона Задонского и апокриф «Хождение Богородицы по мукам». Все эти тексты мы приводим в значительно сокращенном варианте.
Кроме того, в книгу вошли наши с Никитой Сюндюковым тематические беседы и статья Никиты о споре Достоевского и Соловьева.
Цель книги – показать основы того интеллектуального и духовного контекста, который сформировал гениального русского писателя. И через вневременную актуальность самого Достоевского «воскресить» в пространстве настоящего и будущего важнейшие для писателя тексты.
Достоевский – самый русский писатель
Акимов – Сюндюков. Беседа первая
Борис Акимов: Почему именно Достоевский? Если спросить: «Кто, по-вашему, главный мыслитель России, кто русского человека осмыслял больше всего, свою жизнь положил на это?», наверное, большинство людей скажет: «Достоевский».
Никита Сюндюков: Мне кажется, в разных культурах Достоевский воспринимается в разных, что ли, аспектах. Например, когда западный человек говорит о загадочной русской душе – это стереотип, который мы и сами переняли, – он прежде всего Достоевского вспоминает с теми треволнениями, противоречиями, сложностями, безднами, которые обнаруживают в себе его герои.
Борис Акимов: Солоневич в «Народной монархии» тоже писал о том, что когда немцы входили на территорию Советской России в ходе Великой Отечественной войны, они считали, что знают хорошо Россию, потому что читали «Братьев Карамазовых», «Преступление и наказание». И русские люди – это такие, которые там у Достоевского встречаются. И поэтому они смогут быстро победить, овладеть народом, потому что он такой: парадоксальный, странный. Не такой, который проявляет волю и может маршировать победоносно.
А когда столкнулись с тем уровнем сопротивления и волей к победе, это для них был шок. Потому что они считали, что типичный русский – это, условно говоря, Раскольников.
Никита Сюндкжов: Я думаю, да, здесь немножко есть сбой оптики. Нам трудно увидеть самих себя, но мы все равно остаемся самими собой. А немцам, которые видят вроде как внешнее выражение нас в книгах Достоевского, – они внутреннюю сторону этого внешнего видеть не могут. Если для нас, по Достоевскому, некоторое бессилие и эта чрезмерная рефлексивность, самопоедание может обернуться силой, реальной силой, то есть когда, например, мы чувствуем, что все пропало, только тогда и мобилизуется наш героизм, то для немца бессилие значит бессилие. Рефлексия раскольниковская значит бездействие. Не может бездействие вести к действию.
А для Достоевского, например, сила русского человека именно в покаянии. Что это значит – каяться? Признать себя бесконечно малым перед бесконечно большим. Только тогда ты обнаружишь свою подлинную силу.
Достоевский ближе всего подошел к сущности русской души, к мистике русской души. Если бы мы его самого спросили, почему это так, он бы ответил вполне однозначно: «Потому что я по-настоящему встретил русский народ». А встретил он его на каторге.
Достоевский до каторги – это юноша-социалист, увлеченный идеями Фурье, Сен-Симона, всеобщим равенством, благоденствием, зараженный утопическим миросозерцанием.
А затем, уже рефлексируя над своим каторжным опытом в «Записках из Мертвого дома», Достоевский говорит, что он там умер и воскрес, обрел новую жизнь, новый шанс. И это произошло именно благодаря знакомству с русским народом. Оно дало ему понять, что социализм – выдумка, пшик, мечтательство. А реально русский народ совершенно иной. Он не хочет равенства. Равенство для него не тождественно, не равно справедливости. Русский народ хочет справедливости, но равенство ему не нужно.
И вот как Достоевский это понял: каторжане, даже разделяя с ним общий быт и труд, все равно не воспринимали его как своего. Между ними пролегала очень четкая, пускай и невидимая, грань. Каторжане всегда стремились ему как-то услужить. Парадоксально. Знаменитая сцена в бане, где каторжане Достоевского сразу пропускают на престижный верхний ряд, хотя с чего, с какого права? С другой стороны, они никогда не пускали его в свои внутренние дела. Они чувствовали, что он иной.
Много таких откровений у Достоевского происходит именно благодаря – он постоянно это подчеркивает – знакомству с русским народом, и уже после каторги, где он видит русский народ в его полноте. Достоевский считает, что именно в страдающих людях, оступившихся, ярче всего проявляется русское начало.
Борис Акимов: Есть такое ощущение, что вся великая русская культура XIX и XX века, литература в том числе, родилась в результате национальной рефлексии. Дворянство к концу XVIII века осознало, что 95 % людей думают по-русски, разговаривают по-русски, носят одни одежды и едят одну еду, а они, 5 % населения, говорят, думают на французском, одеваются иначе, едят другую еду. То есть вроде бы одна нация, один народ, живем на одной территории, называем себя русскими, но мы совершенно разные. И это стремление осознать, отрефлексировать и, наверное, преодолеть порождает все то, что обычно называется русской классической литературой.
Парадокс Достоевского и вообще парадокс русской культуры: с одной стороны, это продукт рефлексии, порожденный расколом, но в результате ведущий к чему-то позитивному, созидательному. Достоевский и возможен только потому, что территория социально-культурная, в которой он рос и формировался, была драматичная, небезопасная, была порождением глубокого раскола.
Никита Сюндюков: Я думаю, что ценность Достоевского в отношении того, о чем вы говорите, еще и в том, что он не торопится с конкретными политическими рецептами. «Сказанное слово – серебряное, а несказанное – золотое». Он стремится сохранить это свое несказанное слово. Поэтому он предлагает не конкретные программы политических реформ, а, скорее, задуматься о природе человека на метафизическом уровне.
У него есть произведение «Золотой век в кармане», в котором сказано вообще все о том, что надо делать человеку. Достоевский обозревает бал, сначала детский, и видит, что дети очень хороши и добры по природе своей. Такой руссоистский взгляд: человек от создания хороший, только цивилизация его портит. Потом он смотрит на взрослый бал, где люди уже цивилизованные, и видит, что там все отвратительны. И рецепт, который он предлагает, – это вспомнить, что мы все хороши. Что все бесконечные конвенции, приличия, согласия, компромиссы с совестью – это все наносное и может быть снесено в один миг. Мы в один миг можем вернуться в свое детство. В золотой век.
Это не конкретная политическая программа, а в некоторой степени мечта. Но такая, которая, по Достоевскому, несет себе гораздо больший динамический заряд изменений, нежели любые конкретные политические манифестации, всю тлетворность которых мы видим на примере «Бесов».
Достоевский говорил: «Послушайте, как бытует русский народ. Услышьте его, не говорите за него.
Вы увидите в нем стремление к той самой всемирной отзывчивости». А что такое всемирная отзывчивость? Это принятие сложности мира, того, что люди, исходя из своего происхождения, из своей среды, могут смотреть на реальность совершенно по-разному и по-разному представлять свое место в ней. Такой платонический, что ли, взгляд, когда справедливость – не равенство. Справедливость – это когда каждый человек занимает свое твердо определенное и освященное традицией место.
Конечный идеал, который провозглашает Достоевский, – идеал русского социализма, реализуемый в Церкви. Он не имеет ничего общего с тем позитивистски-материалистическим социализмом, который требует просто всеобщей материальной уравниловки и исходит из одного-единственного принципа: все хотят есть, и все хотят есть одинаково.