Борис Акимов – Сергей Булгаков. Философия хозяйства как проект устойчивого развития мира (страница 3)

Простой пример из моей деятельности по развитию территорий. На основе данных банков о расходах жителей районов и оборотах юридических лиц мы измерили два параметра: средневзвешенный доход жителей территории и уровень сложности рынка труда. На всех территориях, где был один или несколько крупных работодателей, средневзвешенный доход жителей был ниже, чем на территориях, где было множество мелких работодателей. О чем это говорит? О том, что небольшое количество крупных работодателей устанавливают простой порядок на рынке труда, а большое количество мелких обеспечивает более сложный порядок организации рынка труда. В первом случае энтропия выше, а во втором ниже, и увеличивается «свободная энергия» в виде доходов жителей, которая накапливается в системе. Другой вопрос, на что будет потрачена эта свободная энергия – на усложнение или поддержание высокого уровня порядка в системе (новые малые предприятия, общественные проекты, красота окружающей среды, потребление внутри территории) или рассеется вовне (потребление за пределами территории, вклады в крупные банки)? В первом случае энтропия в новом цикле экономики будет падать и еще больше свободной энергии накапливаться внутри системы, а во втором – энтропия возрастет, сложность порядка упадет, свободной энергии в виде доходов станет меньше и в конце концов мы услышим знакомое: «нам нужны внешние инвесторы, внешняя помощь и т. д. и т. п.».

Труд и капитал

Энтропия понижается, а свободная энергия добывается в живой системе за счет производства работы самой системой. В случае экосистем, включающих человека, работа системы – это труд. Не даром труду и его роли в экономике посвящено много страниц «Философии хозяйства» С. Н. Булгакова. Одна из проблем современной экономической теории заключается в том, что труд и его стоимость никак не влияет на стоимость товаров и услуг. Ушли в прошлое рассуждения экономистов XIX века о том, что с помощью совершенного над материалом труда и средств производства вырабатывается добавленная стоимость, поэтому на стоимость существенное влияние оказывает себестоимость вложенного труда. В современной экономической теории стоимость формируется в контуре обмена (торговли), а не производства, и решающее влияние оказывают маркетинговые инструменты. Стоимость определяется «функцией полезности». Поэтому условная «кока-кола» вкладывает миллиарды долларов в рекламу, чтобы убедить в полезности продукта, а сам продукт стоит копейки и его рецептура существенно не меняется десятилетиями, как и вложенный в него труд минимален и не требует квалификации (себестоимость работы маркетологов, как и ее квалификация, стремятся к нулю в сравнении с себестоимостью улучшения реального качества продукта).

Труд пытается войти в современную экономическую теорию через другую «дверь», и дверь эта – двустворчатая. Одна створка этой двери называется «человеческий капитал», другая – «социальный капитал». Фактически это попытка вернуть в экономическую теорию людей, хоть как-то приближенных к реальным. Для построения математических моделей экономики был сконструирован идеальный агент экономической системы – homo economicus, лишенный всех хозяйственных свойств человека, но руководствующийся только принципами «максимизации полезности» приобретаемых благ. Этот идеальный «экономический человек» полностью обусловлен «функциями полезности» и начисто лишен свободной воли в выборе действий – это экономическая машинка, удобная для использования в моделях, которые логически непротиворечивы, но не могут описать реальные данные никак и никогда (в этом проблема экономических моделей).

Джордж Коулмен, обосновывая введение понятий человеческого и социального капиталов в экономическую теорию, так охарактеризовал «идеального агента»: «Существуют два научных направления, описывающих и объясняющих социальное поведение. Первое…рассматривает актора как социализированный элемент, а его поведение – как управляемое социальными нормами, правилами, обстоятельствами… Для представителей другого направления… характерен подход к акторам как к лицам… действующим независимо… на принципах, максимизирующих полезность… Принцип такого поведения… способствовал развитию неоклассической экономической теории…» Представим себе общество людей, поведение которых полностью детерминировано (обусловлено), как падающие на голову ньютоновы яблоки, законами либо социальными, либо стремлением выжать как можно больше пользы из своего ограниченного бюджета – это мертвое общество человеко-роботов, о котором выше приведена цитата В. С. Соловьева.

Хотя теория влияет на наше сознание, и наше общество становится все больше похожим на описанное выше, но все еще в значительной степени человек движим в своей деятельности индивидуальными склонностями, интересами, привязанностями, способностями, волей к созиданию, поэтому экономические модели не могут описать реальную экономику. Чтобы как-то вернуть «человека-потребителя» или «человека-общественное животное» в реальную хозяйственную деятельность были придуманы человеческий и социальный капиталы. Человеческий капитал – это набор навыков и умений человека, который востребован обществом, а социальный капитал – это связи между людьми, горизонтальные (бондинговый капитал) и вертикальные (бриджинговый). Идея неплохая: деятельность человека измерить, его труд вернуть в экономику. А поскольку человек трудится не один, а создает общины, коллективы, социальные институты, которые влияют на результаты деятельности, то учесть и это влияние на результаты труда.

Однако, измерение этих новых капиталов при сохранении общей концепции экономических механистических моделей уводит опять туда же. Человеческий капитал измеряется количеством лет обучения. Это смешно. Обучения чему? Год за токарным станком больше даст для развития пространственного воображения, логики, ума, точности движений, чем сто лет обучения делать презенташки или «программировать» в WordPress, или учиться на кафедре «общего менеджмента» в новоиспеченном платном ВУЗе. Такая же история и с измерением социального капитала. Он измеряется в основном по социологическим интервью: измеряется не влияние на результаты деятельности, а идеологическая подготовка мозгов. Поэтому в Швеции – стране с одним из самых высоких рейтингов социального капитала, а значит, казалось бы, доверия людей к друг другу и социальным институтам – один из самых высоких процентов самоубийств. Замечательный парадокс экономической теории: прекрасный мир, в котором люди жить не хотят в буквальном смысле слова. Это показывает, что «прекрасный мир» толерантности в мозгах, в реальности порождает уродливый мир-механизм, из которого живой человек хочет уйти.

Возвращаясь к труду С. Н. Булгакова, нужно сказать, что он труд человека определяет совершенно иначе: для него труд – это вытеснение смерти из природы, гармонизация, создание новых сложных порядков, борьба с энтропией природы, а не средство получить больший доход, больше благ, больше комфорта, выстроить карьеру. «Прежде всего, политическая экономия – принципиально в лице Ад. Смита, фактически же в лице большинства своих представителей – сузила понятие труда до производительного» труда, выражающегося в материальных благах. Следовательно, все внимание было сосредоточено только на одной, объективной стороне труда, на его периферии, и было оставлено без внимания и вне рассмотрения его значение в качестве моста между субъектом и объектом, по которому субъект вообще выходит в объект и осуществляет в нем свои идеи, проекты или модели… А на самом деле, хозяйственный труд есть уже как бы новая сила природы, новый мирообразующий, космогонический фактор» («Философия хозяйства» С. Н. Булгаков). Мысль, которая здесь важна и для теории экономики, и для практики хозяйствования: труд измеряется по следам, которые человек (субъект) оставляет в окружающем мире (объекте), измеряется теми преобразованиями, которые человек осуществляет в окружающем мире. Математически это можно выразить как «мощность» – производная энергии по времени, а еще лучше – как тензор, разложенный в координатах: финансы, общество, природа, пространство. Фактически труд можно измерить как следы разнонаправленной воли человека, структурирующей пространство-время.

Экономика и культура

Мы привыкли разделять сферы экономики и культуры. В лучшем случае мы говорим об экономической эффективности культурных событий – их потребительской востребованности (например, окупаемости концерта). Однако мы все понимаем, что культурная сфера – это «духовное», а экономика – это «материальное», и подчеркиваем, что это разные сферы, и надо то и другое иметь. Культура для нас все в большей степени становится объектом потребления в определенных «священных» пространствах: музеях, театрах, концертных залах. Выйдя из этих «священных» пространств, мы оказываемся в профанном мире, где нет места «высокому». Культура стала как бы высшей ступенью потребительской лестницы «пирамиды Маслоу», удовлетворив низшие потребности, мы можем обратиться к высшим – культурным и духовным. Культуре отведено определенное место в нашей жизни, почетное место где-то там – наверху.