Борис Абрамов – Валенсийский режим (страница 2)

Я усмехнулся. Не о Граале ли речь? Смешливый профессор видел в газировке и вине метафору: будто tinto de verano - напиток выбора. Ты сам решаешь, сколько в тебе лёгкости и сколько серьёзности.

- Берём.

- Зачем тебе чужой блокнот?

- Чтобы дописать свою историю теми чернилами, которые ещё пахнут чужими пальцами.

Хулио кивнул. У него талант не спорить там, где уместно слушать.

Днём снова у Сержа. Он рассказывал - я уверен - совсем другую историю, чем вчера. Но с той же концовкой: «и вот заходит знаменитость...»

Я слушал не слова, а тембр.

Некоторые люди спасают мир тем, что умеют рассказывать о нём с аппетитом.

Уходя, отметил в блокноте: «Если Валенсия - это блюдо, то основа - аппетит к простому».

Вечером нашёл Катю на Рузафе.

- Знаешь, что значит «Рузафа»? - сказала она, пока мы шли. - Это тоже арабское слово. «Сад». Раньше тут были сады халифа, за стенами города. Восемьсот лет назад здесь росли апельсины и гранаты для королевского стола. А теперь - кафе, галереи, люди, которые пришли сюда за своим внутренним садом.

Она стояла у фотоарт-витрины, улыбалась снимку: луна висела низко над водой, как забытый шар. Мы пошли к Турии, сели на траву, обменялись короткими новостями. Кто звонит, кто пишет, кто мешает.

Я признался, что давно не слушал себя без эха чужих мнений.

- Может, потому что ты постоянно выступаешь?

- А ты?

- А я отвечаю. И иногда забываю, что вопрос тоже надо любить.

Пока мы сидели, город включил свои мягкие ночники.

Мне пришла простая мысль: люди - это тоже места. У каждого города в человеке есть свой парк, свой собор, свой пляж.

Записал: «Катя - пляж ночью».

Мне все это нравилось своей честностью.

Глава 4. Футбол как семейная религия

Утро у Хулио в академии.

Пахло мокрой резиной, выстиранными майками и надеждами. Они сушатся на солнце, как апельсиновые корки на окне. Мальчишки носились - у каждого под футболкой маленький моторчик.

Хулио стоял на бровке поля. Капитан корабля, который знает, где мели, а где рыба.

- Смотри. - Он кивнул на худого шныря с номером девять. - У него удар как у комара: малюсенький, но всегда в точку.

- И характер?

- Как у свежего хлеба. Хруст сверху, мягкость внутри.

Мы уселись на пластиковые стулья. Они всегда немножко хохочут, если плюхнуться без осторожности.

Мальчишки тренировали пас в одно касание. Иногда промахивались. Радовались, как будто мяч специально улетел - чтобы вернуть его с аплодисментами.

- Тут все про голы, - сказал Хулио. - А меня больше волнуют промахи. Гол - как салют. Громко и быстро. Промах - длинная дорога домой. Если ребёнок научится идти этой дорогой без слёз - вот это тренерская победа.

Я слушал. Ловил себя на том, что мне приятно быть статистом в чужом счастье. Не обязан вести программу, не обязан давать мнение.

Можно просто сидеть и жмуриться от солнца.

Кот, который впервые поверил подоконнику.

В перерыве девятка подошёл, выдохнул:

- Сеньор, вы кто?

- Я? Новый вид болельщика. Болею за ваше будущее.

Он улыбнулся так, что стало ясно: гол он сегодня забьёт не в ворота, а в память.

Мы шли к выходу.

- У меня тут правило, - сказал Хулио. - Кто не слушает - делает отжимания.

- И ты его соблюдаешь?

- Конечно. Я тоже иногда не слушаю. Тогда отжимаюсь первым.

Мне захотелось записать глупую, но верную мысль: «Счастливые взрослые - это дети, которых не отучили играть».

Глава 5. Собор, архивы и женщина, которая хранит тишину

Днём зашли в Кафедральный собор.

Камень там не старый. Терпеливый. Умеет ждать, пока ты сообразишь, что разговоры в храмах лучше всего получаются шёпотом.

- Здесь восемьсот лет, - сказал Хулио, кивая на стены. - Сначала была мечеть. Потом перестроили. Город менял веру, как одежду по сезону. Камень остался тем же.

Мария-Хесус, куратор архивов, встретила нас у входа в башню Мигелете. Голос как бархатная закладка в книге: не бросается в глаза, но держит смысл.

- Эту башню строили сто лет, - сказала она. - Каждый каменщик знал, что не увидит её законченной. Но всё равно резал узоры так, будто его внук придёт проверять. Вот это и есть вера - не в Бога, а в продолжение.

- У вас хороший нос на странные находки.

Она тронула блокнот с инициалами «M-J».

- Знаете, что самое опасное в архивах?

- Пыль?

- Нет. Совпадения.

Она листала аккуратно. У букв коленки. Вполголоса объяснила: в городе ходит старая студенческая легенда про «чашу выбора». Мол, если человек слишком долго носит внутри чужие решения, чаша светится, когда он входит в собор.

Глупости? Конечно.

Но глупости - удобные ключи. Иногда открывают вполне настоящие двери.

- «La Casera?» - она улыбнулась нашей пометке. - Прекрасный вопрос. Вино с газировкой - это компромисс, который не обижает ни вино, ни лето.

Я кивнул.

С Марией-Хесус было легко. Она не задавала вопросов, требующих длинных оправданий. Мы поговорили о профессорах, влюбляющихся в собственные гипотезы. И о гипотезах, которые влюбляются в свободу и уходят гулять без хозяина.

- Возьмите это.

Она протянула прозрачный конверт.

- Копия письма конца девяностых. Инициалы совпадают. Автор упоминает «узлы» в La Lonja и «три точки» над чашей. Может, просто поэзия. Но, как я уже говорила, совпадения - самая опасная пыль.

Я сунул конверт в рюкзак. Не бумага. Живая птица.

На выходе воздух пах лимоном и воском.

Я спросил себя: не слишком ли мы любим легенды?