Бонни Гармус – Уроки химии (страница 32)

– По-моему, читать выжимки не слишком полезно, – ответила Элизабет. – И вообще у меня такое впечатление, что Мэд и Шесть-Тридцать слушают с удовольствием.

Да, вот ведь еще что: Элизабет читала вслух даже своему псу. Гарриет его нежно любила; иногда ей казалось, что Шесть-Тридцать не меньше, чем она сама, переживает из-за подхода Элизабет к воспитанию по принципу «que será, será»[14].

– Если бы ты только мог с ней поговорить, – повторяла псу Гарриет, – уж к тебе-то она бы прислушалась.

В ответ Шесть-Тридцать только вздыхал. Элизабет и без того к нему прислушивалась: давно известно, что существуют невербальные способы общения. Однако люди в большинстве своем привыкли отмахиваться от своих собак. Это называется «игнор». Стоп, не так… «Игнорировать». Такое слово он выучил недавно. Если честно, без бахвальства, он уже запомнил четыреста девяносто семь слов.

Не считая Элизабет, доктор Мейсон был, похоже, единственным, кого не смущали ни разумные собаки, ни работающие матери. Он заглянул к ней, как и обещал, примерно через год после родов: якобы хотел проведать, а на самом деле – напомнить про свою лодку.

– Привет, мисс Зотт, – сказал он удивленной Элизабет, когда в спортивной форме возник у нее на пороге в семь пятнадцать утра, даже не высушив ежик волос, еще влажных после интенсивной тренировки в предрассветном тумане. – Как дела? Про мои дела умолчим, хотя, должен признаться, сегодня у меня был самый кошмарный заезд в жизни.

Он шагнул в дом и, непринужденно лавируя среди хаоса младенчества, прошел в лабораторию, где застал малышку Мэд, которая пыталась выкарабкаться из детского стульчика.

– А вот и она, – просиял Мейсон. – Здоровенькая растет. Превосходно! – Из стопки свежевыстиранных подгузников он вытянул один и принялся его скручивать в полоску. – Я ненадолго – проезжал мимо, дай, думаю, заскочу. – Он наклонился, чтобы получше рассмотреть Мадлен. – Ей-богу, не по возрасту крупная! Думается, надо Эвансу спасибо сказать. Как родительские будни? – Но прежде чем Элизабет успела ответить, взгляд его упал на книгу доктора Спока. – Весьма достойное пособие. Вы знали, что Спок занимался греблей? В двадцать четвертом даже взял золото на Олимпиаде.

– Доктор Мейсон… – К собственному удивлению, Элизабет обрадовалась его приходу и с наслаждением вдыхала исходивший от него запах океана. – Очень мило, что вы зашли, но…

– Не волнуйтесь, я не задержусь, труба зовет. Обещал жене провести утро с детьми. Заехал вас проведать. Вид, я смотрю, усталый, мисс Зотт. Помощники есть? Приходит кто-нибудь?

– Да, соседка.

– Отлично. Территориальная близость крайне важна. Сами-то поддерживаете форму?

– Вы о чем?

– Тренируетесь?

– Ну…

– На эрге?

– Понемножку.

– Отлично. Где он? Эрг? – Мейсон прошел в соседнюю комнату. – Ничего себе! – донеслось до Элизабет. – Эванс, я смотрю, был садистом.

– Доктор Мейсон? – позвала его Элизабет обратно в лабораторию. – Рада, что вы зашли, но у меня через полчаса встреча, я должна подготовиться.

– Извиняюсь, – он вернулся назад, – обычно я так не поступаю: не навещаю пациенток после родов. По правде говоря, вижусь с ними только в случаях повторного размножения.

– Я польщена, – ответила Элизабет, – но, как уже говорила…

– …время поджимает, – закончил Мейсон и, подойдя к раковине, принялся мыть посуду. – Итак, – вновь заговорил он, – у вас ребенок, эрг, работа на фрилансе, исследовательская деятельность. – Перечисляя, он загибал мыльные пальцы и одновременно озирался по сторонам. – Очень приличная, кстати, лаборатория.

– Спасибо.

– Это Эванс?..

– Нет.

– Тогда?..

– Я сама. За время беременности.

Мейсон удивленно покачал головой.

– Но у меня был помощник. – Она кивнула на Шесть-Тридцать, который стоял у детского стульчика и ждал, не перепадет ли ему какое-нибудь лакомство.

– Ну, безусловно. Без собак никуда! Мы с женой решили завести собаку в качестве, так сказать, репетиции, предварительного заезда перед тем, как завести ребенка, – сказал он, внимательно разглядывая сковороду. – А металлическая мочалка есть?

– Слева от вас.

– Кстати, о предварительных заездах, – продолжил он, плеснув прямо на руку немного средства для мытья посуды. – Уже пора бы.

– В смысле?

– Пора в лодку садиться. Год прошел.

Элизабет рассмеялась:

– Забавно.

Он обернулся; с его рук падали на пол мыльные капли.

– А что забавного?

Теперь смутилась Элизабет.

– У нас одно место высвободилось. Второе. Вы нам как раз подходите, желательно приступить как можно раньше. Не позднее следующей недели.

– Что? Нет. Я…

– Устала? Занята? Может, в цейтноте?

– Времени действительно нет.

– А у кого оно есть? По-моему, люди преувеличивают сложности взрослой жизни, как по-вашему?

– Стоит решить одну проблему, как появляются еще десять.

– Тесить! – выкрикнула Мадлен.

– Знаете, если я и могу помянуть добрым словом службу в морской пехоте, то лишь за то, что меня там приучили заправлять койку сразу после подъема. А вот освежающие брызги воды в лицо с правого борта на заре нового дня… они примиряют со всем на свете.

Под болтовню Мейсона Элизабет сделала несколько глотков кофе. Она прекрасно понимала, что примирение со всем на свете необходимо ей сейчас как воздух. К ней вернулась скорбь, но не по горячо любимому мужчине, а по отцу, каким он мог бы стать. Элизабет изо всех сил старалась не рисовать в своем воображении, на какую высоту Кальвин мог бы подбросить Мэд, с какой легкостью носил бы дочку на плечах. Ни Элизабет, ни Кальвин не помышляли о детях; Элизабет и сейчас твердо верила, что женщину нельзя принуждать к деторождению. В итоге она стала матерью-одиночкой, незаурядным специалистом в самом ненаучном эксперименте всех времен: воспитании другого человеческого существа. Каждый день, связанный с исполнением родительских обязанностей, превращался для нее в экзамен, к которому она не подготовилась. Вопросы сыпались со всех сторон, а варианты ответов были наперечет. Ей случалось очнуться в холодном поту ото сна, в котором раздавался стук в дверь, на пороге возникало некое ответственное лицо с пустой корзиной в руках и сообщало буквально следующее: «Мы завершили проверку вашего последнего отчета об исполнении родительских обязанностей и, к сожалению, ничего утешительного сказать не можем. Вы уволены».

– Долгие годы я пытался приобщить жену к гребле, – рассказывал тем временем доктор Мейсон, – думаю, ей бы понравилось. Но она постоянно отказывалась – надо полагать, из-за того, что в эллинге женщину днем с огнем не сыщешь. Но я же не сумасшедший. Женщины отнюдь не чужды гребле. Вы, например. Существуют и женские гребные клубы.

– Где?

– В Осло.

– В Норвегии?

– Вот, кстати, эта малышка, – сказал он, показывая на Мэд, – точно будет грести по правому борту. Заметили, как естественно она переносит вес на правую сторону?

Оба обернулись к Мадлен, которая тем временем пристально разглядывала свои пальцы, словно удивляясь, почему они разной длины. Накануне вечером при чтении вслух из «Острова сокровищ» Элизабет поймала на себе взгляд Мэд, застывшей с раскрытым ртом в благоговейном восхищении. Элизабет одарила Мэд ответным восхищением, но совсем иного толка. Уже очень давно ни одна живая душа не выражала ей такой степени доверия. Ее моментально захлестнуло волной любви к несмышленой крохе.

– Вы не поверите, как много можно сказать о ребенке уже в таком возрасте, – сообщил Мейсон. – Будущее «я» проявляется в незаметных деталях. Ваша малышка, например, способна трезво оценивать обстановку.

Элизабет кивнула. На прошлой неделе она зашла проверить Мэд во время тихого часа и увидела, как дочь, сидя в кроватке, объясняет нечто важное их псу. В полном замешательстве Элизабет отступила на шаг назад и замерла: Мэд, раскачиваясь туда-сюда, как задетая шаром кегля, жестикулировала в такт бесконечному потоку гласных и согласных звуков, что колыхались вразнобой, словно чистое белье на веревке, но произносились с азартом настоящего знатока. Шесть-Тридцать слушал с неподдельным интересом, просунув нос между прутьями деревянной решетки и подрагивая ушами на каждом слоге. Мэд на миг умолкла, будто утратив нить рассуждений, а потом наклонилась поближе к псу и вновь затараторила.

– Гагадугагадубубубу, – аргументировала она свою точку зрения. – Путипутимамату.

Элизабет вдруг поняла, что жизнь с ребенком чем-то сродни жизни с инопланетянином. Поначалу обе стороны волей-неволей идут на взаимные уступки, а потом какое-то время притираются друг к другу, вот только привычки инопланетянина меняются, а твои остаются прежними. И это печалило Элизабет. Ведь ее космическая кроха, в отличие от взрослых, всегда была готова открывать для себя что-то новое и видела чудеса во всем, даже в самых простых явлениях. Месяц назад Элизабет заслышала истошный крик, бросила на полпути эксперимент, стоивший ей целого часа работы, и опрометью кинулась в гостиную.

– Что случилось, Мэд? – Стремительно, как вертолет, Элизабет приземлилась в зоне бедствия. – Что такое?

С круглыми от удивления глазами Мэд показала ей зажатую в ручонке ложку. «Смотри, – казалось, говорила она таким жестом, – я нашла эту штуку прямо тут! На полу!»

– Речь не только о физической активности, – гнул свое доктор Мейсон. – Гребля – это стиль жизни. Я прав?