Болот Бегалиев – Эфенди. Поиски Синди (страница 9)

Пока автобус катил по трассе, по радио заиграла мелодия, от которой у Эфенди вдруг защемило сердце. Он узнал голос – это была та самая песня, под которую Синди позировала на той фотографии, что показал ему Делгара агай. Песня была старой, немецкой, странной, про "шнапс и любовь в тирольском баре".

– Дженни! Это знак! Это песня Синди! Наверное, мы на верном пути!

Дженни, жуя семечки, только кивнула:

– Либо это просто радио «Ретро-FM Европы». Расслабься, романтик. Всё будет.

Через несколько часов, проезжая одну из заправок, автобус заглох. Папа Джон выругался на трёх языках, открыл капот, потом достал из бардачка… шахматы.

– Пока ремонтируют – сыграем? Эфенди, у тебя лицо мудреца. Играл когда-нибудь?

– Один раз, но это был шашлык, а не шашки…

Папа Джон расставил фигуры, но пока они думали, как сделать первый ход, от заправки к ним подошла группа… туристов. Во главе – пожилой немец с рюкзаком, в шортах и носках до колен. Он с интересом заглянул в автобус:

– Hallo! Sprechen Sie Deutsch?

Дженни моментально перешла на английский:

– We’re going to Schnapsland. Know the way?

Немец воскликнул:

– Schnapsland? Sehr gut! I have cousin there. Very famous. Works at museum of pickled cucumbers!

Эфенди, конечно, понял только "огурцы", но всё равно заулыбался.

Так вышло, что немецкий турист тоже ехал в Москву – и присоединился к ним в автобус. Вместо скучной дороги теперь ехали: Эфенди, Дженни, немец Гюнтер с банкой маринованных огурцов, Папа Джон, периодически делающий селфи, и ослик, которого пришлось связать к стенке внутри прицепа, потому что он пытался съесть сиденье.

На въезде в Москву Эфенди спросил у Дженни:

– Как ты думаешь, мы найдём Синди?

Дженни кивнула:

– Найдём. А если не её – кого-то, кто скажет, что ты шёл не зря. Потому что, Эфенди, с тобой даже скука смеётся.

Эфенди посмотрел в окно. Москва встречала их огнями и шумом. Приключения только начинались.

Москва встретила их пробками, гудками машин, запахом жареных каштанов и голосом бабушки, кричащей на голубей у вокзала:

– Это мой хлеб! Моё право! Идите вон, серые террористы!

Дженни, Эфенди и ослик (которого, к удивлению полиции, пустили на перрон после того, как он показал паспорт Эфенди зубами) вышли из автобуса.

– Так, – сказала Дженни. – Теперь надо найти поезд до Европы. Но сначала – немного поесть. Ты когда-нибудь пробовал шаурму по-московски?

– Нет, но я слышал, что от неё видения приходят, – серьёзно ответил Эфенди.

Они купили шаурму у прилавка с неоновыми надписями «ШАУРМА И ХАЧАПУРИ 24/7». Продавец был молчалив, но его усы напоминали паруса каравеллы Колумба. Пока Эфенди ел, рядом кто-то крикнул:

– Эй! Ты – Эфенди?

Он обернулся. К ним подошёл молодой человек в очках, в костюме курьера и с огромной коробкой в руках.

– Меня зовут Влад. Мне сказали передать это тебе, если ты приедешь в Москву с ослом.

– Кто сказал?

– Старик в шапке из овчины. Он пил чай с вареньем в метро. Сказал: "Этот короб – судьба Эфенди".

Эфенди с опаской открыл коробку. Там лежал… костюм баварского повара, карта Европы, бутылка шнапса, справочник «Словарь Шнапслендского языка для чайников» и бумажка с надписью:

«Тебе придётся участвовать в конкурсе варки колбас в Шнапсленде. Иначе Синди не увидишь».

Дженни прыснула со смеху:

– Ну, вот тебе и поворот! Не просто найти Синди, а ещё и стать шефом по колбасе!

Эфенди посмотрел на карту. На ней был нарисован путь в Шнапсленд – через Польшу, Словакию и загадочную деревню Дурендорф, где, по слухам, живёт одинокий мудрец, способный разъяснить тайны любви… если ты принесёшь ему сыр и смешную историю.

– Значит, наш путь – через конкурс колбас?

– Через желудки – к сердцам! – радостно воскликнула Дженни. – Поехали, шеф Эфенди!

Они поспешили на вокзал. Поезд отходил через 3 часа. Эфенди обернулся к ослику:

– Надеюсь, ты умеешь есть сосиски. Вдруг придётся пробовать.

Осёл закатил глаза, но молча пошёл за ними.

Дженни не успела даже толком попрощаться. Только шепнула:

– Эфенди… вернись. Я подожду. Я серьёзно. Даже не ради Синди, а ради тебя.

Эфенди был на задании.

– Ты кто? – спросил он.

– Эфенди.

– А я Кемаль. Азербайджанский волонтёр. Только я не за деньги, я за людей. Мне здесь чай наливать и раны зашивать.

– Я искал девушку. А нашёл…

Кемаль засмеялся, потом дал ему кружку чая с сахаром.

– Значит, ты не воин, ты – романтик. Ты не один тут. Здесь ест по кусочку с каждого, но мы – пока не переварены.

Со временем они подружились. Кемаль рассказывал истории о доме, как его бабушка лечила лошадей чесноком и читала Коран над козами. Эфенди рассказывал о Поюзбеке, осле и Дженни. Над ними смеялись и в кухне, и в дозоре.

Эфенди очнулся в госпитале. В правом ухе – только звон. Левая рука – перебинтована. Кемаль… не выжил.

– Он спас тебя, – сказала медсестра, – и даже сказал: «Скажи ему, пусть дойдёт. Он должен дойти».

– Куда?

– Он не сказал.

Но Эфенди знал. До Синди? До Дженни? Или, может, до себя самого?

Через три месяца, с бумагами, шрамом на лбу и одной фотографией Кемаля, Эфенди покидал госпиталь. В кармане – письмо от Дженни:

«Если вернёшься – я в Берлине. Работаю в кафе. Название не помни, просто ищи запах шаурмы и звук смеха. Я буду ждать».

День был ясный, но прохладный. Возвращаясь с задания, Эфенди и его новый боевой товарищ Иван шагали по узкой дороге, петлявшей через лес, где под осенним солнцем золотилась листва, а воздух был прозрачен, будто натянут между деревьями тонкий хрустальный звон. Мимо них тихо текла река, где бобры делали свои плотины, а где-то в стороне крикнул жаворонок, как будто сам возрадовался их возвращению.

Иван – широкоплечий мужик с лицом, обветренным и носом, как у старого генерала – шёл, подпрыгивая от энергии, шутил без остановки. За плечами у него болталась жестяная кружка, а к поясу был привязан связанный веником укроп – «чтобы москитов отгонять», как он говорил.

– Эх, Феня, – начал он, потирая руки, – вот ты человек тонкий, романтичный. Ты по женщинам мечешься, а я тебе сейчас расскажу, как в девяностые выживать приходилось. Это тебе не Синди искать!

Эфенди улыбнулся, зная, что сейчас начнётся. Иван приподнял бровь, глянул в даль, как будто снова оказался на родном рынке, и начал с артистическим напором:

– Был у нас 1994-й, или, может, пятый… Хрен его разберёт. Заводы стоят, деньги никто не платит, карточки на хлеб – а у меня четверо детей, двое из них чужих, но у нас так: приютили – значит, свои. Ну вот, просыпаюсь я утром, голова трещит, в желудке – марш Мендельсона, только наоборот. Думаю: «Всё, Ваня, кончился ты». А потом вижу – под окнами стройка старая, там кирпичи битые лежат.

Он остановился, поднял палец:

– Кирпич – это золото, если знать, как его использовать. Я эти кирпичи молотком да камнем, да с матом – в пыль перемолол. Полмешка. Беру мешок и иду на рынок. Становлюсь на людном месте, ставлю табуретку и кричу, как будто сам Черномырдин вселился: