Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 7)
– Нет, – медленно проговорил Троекуров, – довольно воевать!.. Мне, по всей вероятности, будут предстоять иные заботы, – как-то невольно добавил он к этому.
– Что такое?.. Или это опять тайна?
– Н-нет… Мне с неба падает, по-видимому, наследство, о котором мне и не снилось никогда…
– Какое наследство? – вскрикнула она с тем женским любопытством, которое у прекрасного пола не остывает и среди самых поглощающих тревог жизни.
Он принужден был сообщить ей по этому поводу все, что уже известно нашему читателю.
Она слушала, глядя на него взглядом, в котором угадывалось, что она вовсе не думала о том, о чем он вел речь. Какие-то недобрые огоньки пробегали будто при этом в ее зрачках.
– Когда же вы узнали об этих счастливых для вас смертях? – иронически спросила она.
– Сегодня.
– Утром?
– Нет…
– Вам это сообщила сейчас в ложе эта башня в желтом чепце?
– Госпожа Лукоянова, – подчеркнул Троекуров.
– Да, – расхохоталась вдруг красивая барыня, подымаясь с места, – вы действительно настоящий теперь жених для дочери ловкой московской маменьки!..
Троекуров не отвечал и только потянул себе ус, с видом человека, готового встретить спокойно всякую бурю.
– Не сердитесь пожалуйста, это к вам не пристало! – сказала она, проходя мимо него и оглянув его быстрым взглядом.
– И не думаю, – поспешил он усмехнуться на это.
Ольга Елпидифоровна подошла к своему Эрару, ударила пальцем по клавише в басу, провела его затем по всей клавиатуре, зевнула и со скучающим видом опустилась в стоявшее близ инструмента кресло.
– Во всяком случае с вами сегодня невесело!
– Я не виноват: вы сами же заставили меня рассказывать вам сейчас о вещах, которые могут быть интересны только для меня.
– Все, что вас касается, Борис Васильевич, не может не быть для меня интересно, – насмешливо кланяясь ему с места, сказала она.
Он отвечал ей таким же поклоном и усмешкою:
– Позвольте выразить вам всю ту благодарность, которую заслуживает ваша любезность…
– Прелестно! Точно из какого-нибудь романа Александра Дюма… Да, – перебила она себя, – я все время в театре спрашивала, и никто из моих умников не умел мне сказать: из какого романа взят сюжет des
Троекуров не успел ответить. Ольга Елпидифоровна скинула мантилью с плеч, обернулась с креслом к фортепиано и торопливо, словно спеша не забыть чего-то, отстегнула браслеты с обеих рук, уронила их на ковер… Ее захватывающий голос огласил чрез миг комнату: она пела каватину баритона в первом действии
Она подражала Ранкони, усиливая как бы в насмешку густоту звука своего контральтового тембра, но, словно помимо ее воли, задушевная нежность очаровательной мелодии лилась и плакала в ее горле во всей искренности создавшего ее вдохновения. Ее самое привлекало это вдохновение, губы ее увлажнились, глаза пылали томно и страстно.
Ho она оборвала вдруг; руки ее скользнули с клавишей на колени, она откинула голову назад:
– Удивительный был артист этот Ранкони26! – проговорила она будто в утомлении. – Четыре ноты в голосе, a всю душу забирал…
– Зачем вы кончили! – вырвалось у Троекурова, – его как-то внезапно всего подняло ее пение. – Еще, пожалуйста, еще!
Он отодвинулся от камина и шагнул к ней. Она лениво скользнула по задку кресла, о который опирался ее затылок, и слегка свислась головой в его сторону:
– Вам еще мало музыки?.. Впрочем, вы там, в театре, не тем были заняты! – промолвила она, пока он подымал с пола ее браслеты.
– Спойте еще, прошу вас! – повторил он настойчиво.
– Вы просите?..
Глаза ее засверкали вдруг; она разом выпрямилась, встряхнула головой:
– Примите кресло, на нем низко петь!..
Троекуров поспешил исполнить приказание: он отодвинул кресло, пододвинул ей табурет. Усаживаясь на него со своим пышным кринолином, она сделала неловкое движение, как бы падая, слегка вскрикнула… Он ее поддержал за локоть, за этот прелестный, полный локоть с ямочкою на сгибе, который и во сне снился ему в оны дни… Матово-белая, низко открытая спина ее вздрогнула, показалось ему при этом… Глаза его невольно остановились на ее соблазнительном очертании…
– Хорошо, можете слушать, – не оборачиваясь, обрывисто сказала она.
Он обошел инструмент, уложил обе руки на его доску и устремил на нее глаза.
– «Торжество победителя»27! – со смехом возгласила Ольга Елпидифоровна – и начала:
– Fleurs vulgaires, – скороговоркой вымолвила она, воспользовавшись ritardanto28 в мотиве, —
Лишь моя одна как ро-оза, —
каррикатурно допела она колено, и тою же скороговоркой: – Из московского грунтового сарая прямо в оранжерею archichic29 княгини Краснорецкой! И кому-то смерть хочется туда же, и он, бедняжка, не может… Ну, просите хорошенько, – я, может быть, возьму да и сжалюсь,
заключила она, с неподражаемым ухарстом выражения, припевом из не совсем салонной песни Беранже.
– Как можете вы дурачиться с таким голосом! – полудосадливо, полугорячо вскликнул Троекуров.
– О-о, какая строгость! – и она насмешливо и гордо окинула его взглядом. – С какого права?
– Вы капризничаете! – сказал он хмурясь.
– A если б и так?
Она быстро скинула партитуру с пульпета фортепиано, опустила его, как бы с тем, чтоб удобнее вглядеться в лицо кавказца, разговаривавшего с нею поверх этого пульпета, и нагнулась к нему так, что его всего обдало опьяняющим благоуханием ее роскошного тела…
– Из-за чего, скажите, стала бы я тешить вас?.. А я могла бы действительно сегодня, – мгновенно переменяя тон, продолжала она, – я в голосе, как никогда. Если б я пела на сцене, я чувствую, не было бы сегодня человека в театре, который бы не пал к моим ногам…
– Я постараюсь заменить вам публику, насколько будет в моих силах, – сказал он, стараясь скрыть под беззаботным видом шутки начинавшее разбирать его волнение.
Она кивнула головой вверх:
– Tempi passati31! Эги предложения теперь к лицу разве кому-нибудь из моих amoureux transis32, вроде Шастунова, a никак не…
– A знаете, кстати, – прервал ее Троекуров, – я никак не понимаю, как вы можете с ним возиться!
– С кем это?
– С вашим Шастуновым.
– Что ж такое! Молодой зверь, как я их называю… И вы были таким dans le temps33!..
Троекуров гадливо повел губами: